Камуфлет

Ванзаров только присел за филипповский стол, как телефонный аппарат Сименса, висящий на стене, вздрогнул и яростно зазвенел.

Августа 7-го дня, лета 1905, в то же время, +25 °C.

Командование С.-Петербургского жандармского дивизиона, улица Кирочная, 15

Телефонограммы принимать, а доклады, пусть срочные, заворачивать восвояси. Отдав такой приказ адъютанту, полковник Преферанский лично запер дверь. Затем покрутил ручку патефона и поставил арию Германна из «Пиковой дамы», да погромче. Как попросил гость.

Хоть и удивила Петра Александровича подобная таинственность, но он повиновался без раздумий. Кроме чувства служебного долга, командир жандармского дивизиона испытывал к полковнику Герасимову личное уважение. Один из немногих в столице.

Сам Александр Васильевич расположился на диванчике и жестом пригласил присоединиться. Преферанский вежливо сел на дальнем краю, Герасимов просил придвинуться.

– Разговор наш сугубо конфиденциальный, – еле слышно проговорил начальник охранки. – И его никогда не было, ведь так?

Преферанский выказал полное согласие.

– В таком случае без предисловий. Положение дел в стране знаете не хуже меня. Развал и брожение, мы катимся в пропасть. Затишье временное, котел может взорваться в любую секунду. Кто главный виновник происходящего, известно.

Преферанский не возразил.

– Так вот, дорогой Петр Александрович, имеется редчайшая возможность не только спасти страну, но и развернуть ход ее истории… Да-да, именно так… При этом без революций и крови. Совершенно законно. Это может случиться в ближайшие дни… То, что могу сообщить далее, не оставит вам выбора. Поэтому решайте: или узнаете, или выпьем коньячку и разойдемся друзьями.

– С вами хоть в пекло, – просто и без пафоса ответил полковник. – Можете на меня рассчитывать. Во всем.

Герасимов чувств не выразил и продолжил под дребезжание баритона. Он открыл тайну, за которую всякий из нас дорого дал бы.

Полковник Герасимов говорил на ухо собеседнику, пока не кончилась пластинка.

Когда игла граммофона с шипением пошла по кругу, Преферанский уже знал такое, что действительно отрезало ему дорогу назад. Одно лишь произнесение вслух подобного требовало немедленных действий от жандарма. С другой стороны, открывались перспективы, от которых дух захватывало.

– Таков план, – закончил Александр Васильевич. – Что думаете?

Преферанский выразил лишь сомнение: сил может не хватить. Но гость уверил, что возьмет на себя переговоры. Нужно-то согласие всего троих: Трепова, Рачковского да начальника Петербургского гарнизона. Да и не столько участие, как одобрительное невмешательство. Всякая штатская мелочь – не в счет. Главное, чтобы жандармский дивизион был верен своему командиру.

Тут жандармского корпуса полковник одернул мундир и встал по стойке «смирно»:

– Я вам верю. Готов идти до конца.

Герасимов поблагодарил сдержанно, но руку пожал твердо. А потом шепотом назвал три буквы, которые станут сигналом к великому событию. И обещал накануне телефонировать.

Августа 7-го дня, лета 1905, половина второго, +25 °C.

Управление сыскной полиции С.-Петербурга, Офицерская улица, 28

– У аппарата! – строго сказал он в черный обтюратор.

– Э-э-э, Филиппов? – голос на том конце казался неуверенным.

– На время отпуска начальника сыскной полиции замефающий его помофник начальника сыскной полиции коллежский советник Ванзаров, – выпалил одним духом Родион Георгиевич, потому что узнал директора Департамента полиции Гарина – человека на должности месяц и совершенно чужого ведомству.

– О, прекрасно, вы-то мне и нужны, голубчик… – директор замялся, и Ванзаров подсказал свое имя-отчество. – Как дела в сыскной полиции?

– Готовимся провести полицейский обход на Горячем поле и Обводном канале.

– Ну и чудесно… – Гарин натянуто кашлянул. – Я беспокою вас вот по какому делу…

– Слушаю, Николай Павлович.

– Сегодня занимались убийством князя Одоленского? Прекрасно. Приказываю провести дознание без всякой огласки. И чтоб ни один репортер не пронюхал. Полная секретность для газет. И своих предупредите. Рот на замок, результаты будете докладывать лично мне. Ясно?

Только и оставалось брякнуть «будет исполнено».

Гарин мило попрощался, но осталось недоумение: откуда директор узнал сегодня, в воскресенье, о смерти князя? Ведь доклад по происшествиям в столице должен попасть к нему только завтра утром.

Ванзаров подписал бумаги, отдал дежурному, запер кабинет Филиппова и перешел к себе.

Около двери уже топтался Джуранский.

Даже великим людям требуется разрядка пережитых треволнений. Что уж говорить о коллежском советнике! Родион Георгиевич усидеть не мог и принялся вышагивать от окна до окна, разглаживая усы. Мечислав Николаевич остался стоять, несмотря на уговоры. Сидеть в присутствии гуляющего «командира» для ротмистра было недопустимо.

– Ладно, докладывайте, – сдался либеральный начальник.

– Я допросил всю прислугу в «Кине», Одоленского вчера никто не видел.

– Что еще?

– Мною установлен подозрительный факт…

– Просто факт.

– Так точно, просто факт. В пятницу князь вернулся в час ночи. Пребывал весь день в дурном настроении, никого не принимал, к телефонному аппарату не подходил.

– А чем, по-вафему, это подозрительно? – Родион Георгиевич даже остановился.

– Вернулся поздно, был в дурном настроении – значит, ночью совершил что-то плохое. А сегодня его настигла кара. Думаю, здесь замешана женщина. Князь соблазнил невинную девушку, и ему отомстили.

– Мечислав Николаевич, а знаете, что такое похмелье? – задумчиво спросил Ванзаров.

– Не употребляю, – твердо сообщил Железный Ротмистр.

– Потому вам и кажутся подозрительными обычные вефи, – Ванзаров усадил себя за стол. – Оставьте коварных женфин уголовным романам, там им самое место. Отправляйтесь в Мариинский театр, найдите танцора Николя Тальма и снимите допрос: где был и что делал вчера вечером.

– Кто такой Тальма? – искренно удивился Джуранский.

– Последний любовник князя, во всяком случае с апреля. Он должен что-то знать. Если Одоленский завел нового любовника, пусть укажет счастливчика. Хотя бы из ревности. Только не переусердствуйте. Тальма просто свидетель, пока ефе.