Камуфлет
Шрифт:
– Позвольте на будуфее совет.
– С удовольствием.
– Преступника выдают не столько слова и поступки, сколько простая логика. Невиновный сразу бы спросил, в чем его обвиняют, а вы поспефили и стали запираться. Это офибка, фтабс-ротмистр.
Меншиков на мгновение задумался, но тут же улыбнулся и погрозил пальчиком:
– Ай да шутник, господин Ванзаров! На этакой ерунде хотите сделать из меня без вины виноватого. Думаете, я в чем-то могу признаться? Я служу закону, а не преступаю его.
Родион Георгиевич улыбнулся:
– Дорогой мой, вы и так с головой себя выдали.
– Что за бред, любезный!
– Только логика, милейфий. Приводим вас в чужой дом,
Штабс-ротмистр проявил характер и снова улыбнулся:
– Скрутили, напугали, я и правду забыл спросить: что с князем?
– Вернее было спросить: «где»… Князь убит.
– Да что вы? Какой ужас!
– Поэтому ожидаю признания, как вы убили Одоленского.
– Ни малейшего желания.
– Какая досада! – Родион Георгиевич дернул ус и печально сморщил лоб. – Видимо, придется мне…
– Прошу вас, не стесняйтесь.
– Итак, вчера вы условились провести с князем вечер. Где, не столь важно. Около часу ночи Одоленский пригласил ехать к нему, но вы захотели пройтись. Потому что в кармане хранили пузырек с гремучей ртутью. – Родион Георгиевич внимательно следил за реакцией Меншикова. – Придя в особняк, прикрываете лицо цилиндром, чтобы слуги не узнали. В спальне соглафаетесь предаться любви. Но князь хрипел и кафлял, поэтому советуете чудодейственную мазь. Одоленский раздевается и ложится в постель. Даете склянку, он насыпает на горло серый порофок, мажет им пальцы. Накрываете его одеялом и отходите в сторону. Князь начинает втирание. Раздается хлопок. Дело сделано. Кладете труп на бок, закрываете одеялом и тихо покидаете спальню через окно. Следы фульмината ртути найдем на вафей одежде или в квартире. Но если имеете верное алиби, готов рассмотреть беспристрастно.
Подозреваемый повел себя на удивление спокойно:
– Коли знаете, так что от меня нужно?
Родион Георгиевич встал и приблизился:
– Убийство князя – личная месть или вам поручили привести в исполнение приговор?
– Это все?
– Имя юнофы, которого три дня тому удуфили во время акта мужеложства, затем расчленили, а потом возили по городу в ковчежце, якобы украденном у князя.
Штабс-ротмистр поманил пальчиком:
– Дражайший Родион Георгиевич, почему я должен отвечать? – прошептал он и хитро подмигнул.
– Да потому, бесценнейфий Кирилл Васильевич, – шепотом же ответил Ванзаров. – Стоит сравнить даты вафих дежурств с получением писем, так взволновавфих барона Фредерикса, как полковник Ягужинский с вас фкуру живьем сдерет.
На лице храброго штабс-ротмистра дрогнул нерв.
– Вы не можете этого знать, – проговорил он неуверенно.
– Как видите, знаю.
– Да вы коварный иезуит, как я погляжу…
– Не иезуит, а всего лишь инквизитор… Так мы договоримся?
– Ваше предложение?
– Обмен.
– Сообщите условия.
– Мы с ротмистром Джуранским и филером Курочкиным берем грех на дуфу и делам вид, что вам удалось бежать. А вы рассказываете все про «Первую кровь», называете фесть других членов, ну и заодно объясняете, почему вас удостоили клички Аякс.
Удавка, закинутая на шею дворцового стражника, вдруг распалась, выпустив пойманную жертву. Меншиков, видимо, расслабился и снова улыбнулся:
– Знаете, что такое камуфлет?
– Кажется, футка…
– В саперном деле это взрыв бомбы под землей. Невидимый глазу взрыв. Никакого шума, и вдруг… – Меншиков резко вскочил, Джуранский с Курочкиным кинулись, но опасности
не было, – …редуты противника осыпаются без видимых причин, враг повержен, город взят.Штабс-ротмистр вернулся в кресло. А коллежский советник спросил:
– Какой же камуфлет приготовили содалы?
Меншиков искренно рассмеялся:
– Может быть, все ответы за спиной?
Родион Георгиевич невольно поворотился: позади висело зеркало.
– Вы хотя бы представляете, во что ввязались? – продолжил торжествующим тоном Кирилл Васильевич. – Зачем вам это, Ванзаров? Что, хотите зло победить? Империю спасти? Правду найти? Так ведь это мираж. У меня теперь великая цель, ради которой я готов на все. Цель эта настолько прекрасна, что оправдывает все средства ее достижения. Понимаете ли, что значит быть мелким винтиком, обреченным крутиться в назначенном месте без надежды и смысла? Нет, не поймете, вы счастливы своим положением. А я вот только и живу теперь этой целью. Про первую кровь сказал! А знаете, что такое кровь? Кровь – это сила и власть. Когда старая кровь сольется с новой, взойдет заря, Россия проснется. И начнется новое время. Вот моя цель. Есть у вас такая цель?
– Есть, – твердо ответил Ванзаров. – Мне жену спасти надо. Впутали глупую женфину, а я расхлебывай… Так что с обменом?
Меншиков выпрямился в кресле:
– Ничего я не скажу, недостойны. Делайте что хотите. Я не боюсь смерти.
– Все так, как мы и предполагали, – и Ванзаров кивнул ротмистру. Джуранский подыграл глубокое понимание момента неподвижным взглядом. – Что ж, господа, берите этого Прометея. Поедемте в участок дело оформлять, господин содал.
Джуранский с Курочкиным двинулись к задержанному. И тут Меншиков попросил исполнить последнее желание, раз уж ему гнить в темнице сырой: сыграть на старинной скрипке, к которой Одоленский не позволял даже прикасаться.
Повода запрещать настолько красивую «последнюю волю» не нашлось. И к обычным преступникам следует относиться благородно, а к хитроумным – тем более.
Скрипка мастера Гварнери покоилась в бархатном ложе футляра. Прежнее место в шкафу отметилось пятном без пыли. Дворцовый охранник прикоснулся к инструменту прямо-таки благоговейно, нежно прижал лакированное тело к щеке и взмахнул смычком.
Штабс-ротмистр оказался отъявленным виртуозом. Во всяком случае, на слух чиновника полиции.
Кирилл Васильевич исполнял старинную пьесу, что-то восемнадцатого века. Закрыв глаза, отдался музыке самозабвенно. Смычок летал, ускоряясь до бешеного галопа. Скрипка восторженно пела о первых молниях и грозах мая, как вдруг что-то хрустнуло, хлопнуло, и мелодия оборвалась на вздохе.
Меншиков замер и повалился на пол мешком.
Августа 7-го дня, лета 1905, ближе к одиннадцати, +19 °C.
Набережная реки Фонтанки
И полной грудью вдохнул ночную прохладу. В этот час набережная пустынна. Далекие огоньки фонарей, темные силуэты барж, шлепки волн о гранит, свежий запах воды – все навевало покой. И сам он был спокоен; сердце его билось ровно, как у человека, решившегося на что-нибудь опасное.
Ротмистр Модль позволил себе прийти в условленное место раньше. Его одинокая фигура вблизи Египетского моста виднелась издалека. Но некому разглядеть, что творилось в его душе.
Всю жизнь он делал карьеру трудом и потом, имел сильные страсти и огненное воображение, но твердость спасала его от обыкновенных заблуждений молодости. Попасть в жандармское училище без связей, богатых родителей и покровителей почти немыслимо, но ему удалось.