Кандалы для лиходея

Руднев ее состояние прекрасно понимал, поэтому с вопросами не торопился, давая кухарке «созреть». Он взял в комнате еще один стул, принес его и поставил напротив стула собеседницы. Затем сел, закинул ногу за ногу и стал наблюдать за лицом женщины, которое все время меняло краски. Еще минуту назад белое, как полотно, ее лицо вдруг покраснело, потом приобрело какой-то нездоровый зеленоватый оттенок, словно малость заплесневело, потом стало почти голубым, а сейчас покрылось пунцовыми пятнами, будто кухарка болела неизлечимой формой экземы. Но на кухню больных экземой не берут. И в рядовую прислугу тоже. Словом, нервничала кухарка весьма и весьма преизрядно.

– Да вы не беспокойтесь уж так-то, – тоном добрейшей души человека произнес Руднев, с любопытством наблюдая за метаморфозами женской кожи. – Я ведь не казнить вас сюда пригласил, а только побеседовать. По-дружески, так сказать. Не возражаете?

– Разве я смею?

Кухарка вскинула на полковника затравленные глаза. В них было столько тоски, что полковнику, повидавшему на своей службе всякого, стало ее невольно жалко, и он продолжил:

– И ничего худого с вами, сударыня, не произойдет, поверьте, даже если в своем рассказе о господине Шибуньском вы, скажем, малость… переусердствовали. То есть несколько приукрасили события. Ведь так? Я прав? Приукрасили, да?

Кухарка быстро кивнула. Лицо ее приобрело наконец естественный цвет, и помощник обер-полицмейстера задал первый из нескольких интересующих его вопросов:

– Это правда, что у господина Шибуньского в городе Варшаве имеется любовница?

Кухарка снова кивнула.

– Да.

– И правда, что у него в последнее время появились значительные средства? – достал из внутреннего кармана памятную книжку и карандаш Руднев.

– Имеются.

– А откуда вам об этом известно? – продолжал задавать вопросы полковник.

– Все говорят, – с трудом разлепила губы кухарка.

– Кто все? – посмотрел на нее Руднев и приготовился записывать. – Их имена, фамилии…

– Ну, все, – повторила кухарка.

– Да как зовут этих «всех»? – снова поинтересовался помощник обер-полицмейстера.

– Жоржетка Никаньшина, – тихо произнесла кухарка.

– Жоржетка – это кто? – записал что-то в памятную книжку Руднев.

– Полюбовница ево…

– Кого – «ево»? – очень быстро спросил полковник.

– Шибуньского, – ответила, не поднимая головы, женщина.

– Еще одна полюбовница? – почти весело поинтересовался помощник обер-полицмейстера Руднев и добавил: – И сколько их у него всего, полюбовниц этих?

– Три, – тихо ответила кухарка.

– Это с варшавской полюбовницей три или без нее? – внес уточнение помощник обер-полицмейстера, поблескивая глазами.

– С варшавской будет четыре, – ответила кухарка.

– Славно, – усмехнулся Руднев. – Этот ваш Шибуньский – прямо Дон-Жуан какой-то.

– Он и ко мне приставал, и к Соньке, – поделилась не иначе как сокровенным кухарка.

– А Сонька – это кто? – поинтересовался Руднев.

– Товарка моя, кухарка тоже, – подняла наконец голову женщина.

– Ясно, – резюмировал полученную информацию помощник обер-полицмейстера. – Ловелас, значит, этот ваш Шибуньский.

– Да, точно! – немного оживилась кухарка, поскольку помощник обер-полицмейстера оказался не таким и страшным, а если честно, то вполне приятным мужчиной. – Ловил нас, то есть подлавливал, в разных темных местах и щупал.

– Щупал? – нарочито нахмурил брови Руднев, сразу сделавшись строгим. – И за какие места?

– За разные, – смутилась кухарка и замолчала.

Ладно. Данный вопрос прояснили. Оказывается, этот Шибуньский весьма охочь до женского пола, имеет трех любовниц в Москве и одну в Варшаве, а на них нужны деньги, которые, судя по всему, у держателя меблирашек имеются. Или нежданно заимелись…

– Хорошо. И что вам такого рассказала эта Жоржетка?

– Он ей брошь золотую подарил, – понизив голос, сообщила Рудневу кухарка.

– Золотую? – переспросил помощник обер-полицмейстера.

– Ага. Из чистого золота. А раньше, окромя конфект, никаких подарков – это Жоржетка так говорит – у него было и не выпросить.

– Скряга он, однако, – посочувствовал кухарке Руднев.

– А еще он водил ее в «Славянский базар» ужинать два раза. И пили они там вино по двадцати рублев бутылка.

– По двадцати? – поднял брови Руднев.

– Ага, – подтвердила кухарка.

– Недурно, – снова подвел черту этапа разговора помощник обер-полицмейстера. – Теперь что касается господина Попова… Вы когда его последний раз видели?

Кухарка задумалась, припоминая:

– Кажись, месяца два назад.

– То есть в начале апреля? – посмотрел на нее Руднев.

– Не, сдается мне, это еще в марте было, – не очень уверенно произнесла женщина.

– А как насчет убиения господина Попова в его номере ножкой от стула? – поинтересовался Руднев. – Говорили вы такое своей товарке?

– Нет! – посмотрела на помощника обер-полицмейстера кухарка, и ее лицо снова малость позеленело.

– Ну, как же, – мягко заметил ей на это Руднев и раскрыл памятную книжку на нужной странице. – Вот что вы говорили несколько дней назад этой вашей товарке: ВЫ: «Он нашего постояльца порешил». ТОВАРКА: «Да ты чо?» ВЫ: «Точно! Помнишь этого, худого и длинного? Что в нумере с бархатными портьерами жил»? ТОВАРКА: «Попов?» ВЫ: «Да, Попов. Сказывают, он главноуправляющим имениями графа какого-то служил. Деньги ему с имениев возил. Завсегда в месяце мая в наши меблирашки возвращался. Вот он ево и порешил. А деньги евоные, то есть графские, себе захапал и теперь ими пользуется…» Говорили вы такое? – поднял глаза от памятной книжицы Руднев. И остолбенел. Таких слез, какие катились сейчас из глаз кухарки, он не видел никогда. Они были крупные, размером с лесной орех, и падали на ее руки, лежащие на коленях, разбиваясь на тучки мелких брызг.

– Это она вам все выболтала? – еще более поникла головой кухарка.

Руднев на это промолчал.

– Вы сошлете меня в арестантские роты? – тихо спросила кухарка таким трагическим голосом, до глубины и насыщенной драматичности которого многим известным и даже заслуженным актрисам Императорских театров было еще расти и расти.

– Ссылает суд, – пояснил Руднев. – Мы только арестовываем преступников и проводим дознание…

– Значит, меня будут судить? – всхлипнула кухарка и булькнула горлом так, будто ее полоснули по нему ножиком.

– За что? – спросил полковник. – За неправду? Ведь все, что вы рассказали про убиение господина Попова, – неправда?

Кухарка кивнула и зарыдала в голос. Ее плечи вздрагивали, и она казалась такой беззащитной… Вот так же плакала Наталья, когда он, тогда еще капитан Руднев, уличил ее в неверности. А потом, через час, она уже как ни в чем не бывало кокетничала с этим пропащим корнетом Заславским. Слезы женщины всего-то крокодильи слезы, и веры им – никакой…

– Перестаньте плакать! – резко произнес Руднев, поднимаясь со стула. – Никакого суда над вами не будет. Зато вам будет хороший урок наперед, как болтать о том, чего не знаете и не видели…