Капитан Быстрова

Ранение Наташи, которую Настенька горячо любила и к которой относилась как к старшей сестре, еще больше усиливало ее личное горе, невольно заставляя думать, что ее, Настенькина, жизнь теперь разрушилась, а сама она неизвестно зачем уцелела, зачем живет, движется, что-то делает.

Рано оставшись сиротой, Настенька легко привязывалась к людям и высоко ценила даже самое незначительное внимание к себе.

Когда Наташе стало лучше, девушки потихоньку беседовали, иногда обе горько плакали. Однажды дежурный врач заметил этот «дуэт» и запретил Настеньке навещать раненую. Несколько дней Настенька бегала по госпиталю, пока наконец при поддержке доктора Бокерия не добилась разрешения снова дежурить около летчицы. Она дала слово главному врачу и доктору Бокерия, что, кроме веселых разговоров, ничем иным занимать Наташу не будет. С тех пор Настенька строго выполняла данное обещание, мужественно боролась со своим горем, запрятанным глубоко в сердце, и болтала с Наташей о всяких пустяках или рассказывала смешные случаи из жизни своих знакомых. Лишь иногда осторожно сообщала о боевых делах полка, не упоминая о потерях.

Дни тянулись медленно, однообразно и походили друг на друга, как близнецы. И все же каждый новый день приносил Наташе что-то новое и значительное, рожденное неустанной работой мысли.

Люди, предоставленные самим себе, в часы и дни вынужденного бездействия задумываются над тем, что их особенно занимало в прошлом, но о чем они нередко забывали в хлопотливых будничных делах. Так было и с Быстровой. Страдая бессонницей, она размышляла о войне, о Родине, о тяжелой борьбе народа с врагом, о сущности и целях войны. Она думала о матери, сестре и братишке, оставшихся на оккупированной земле, и вспоминала рассказы о фашистском варварстве, о котором читала в газетах. В такие минуты слова «священная Отечественная война», грозные и суровые, звучали для нее не общепринятой формулой, а живым голосом ее собственного сердца.

17

Пятеро моряков получили увольнительные в город. Они тщательно побрились, отутюжили брюки, до блеска начистили ботинки.

Вручая матросам увольнительные, Сазонов внимательно и придирчиво осмотрел каждого. Ни единой ниточки или пылинки не обнаружил он на черных матросских форменках. Моряки шли в госпиталь навестить Быстрову. Больше месяца минуло со дня ее ранения.

— Что ни говорите, друзья, — рассуждал Панов, чернобровый, с задумчивыми, грустными карими глазами матрос, — а наш корабль орден получает! Операции операциями, а получаем-то мы определенно за нее. В приказе говорится: «За смелость и отвагу… за выручку боевого товарища…»

Горлов весело причмокнул:

— Дела! За прыжок в воду — правительственная награда!

— Смотря за какой прыжок! — пробасил Усач.

— Ясно! — согласился Горлов. — Здесь прыжок высокого назначения…

— Но всего с высоты трех метров! — пошутил Алексеев.

— Сазонова тоже наградят, — продолжал Панов. — Если катер получает, и он получит. Всегда так…

— Он заслужил. На всю эскадру авторитетом стал.

— Дерзко воюет! Помнишь, как неделю назад дали?!

— Да, даем жизни фрицам! Ловко тогда подводную лодку в расход пустили…

— А в тот раз… Батьку Шведова первого ранило, а перевязывался последним. Не хотел врача отвлекать от Натальи Герасимовны и от ребят… Так в строю и остался…

— Батька тих, но крепок… Он вроде Сазонова: настоящий моряк…

— Морской волк!..

Мысль, внезапно промелькнувшая в голове Алексеева, заставила его остановиться. Он посмотрел на товарищей:

— Как бы нам, ребята, на торжество Наталью Герасимовну заполучить? Нельзя без нее…

— Идея, Вася! Блестящая идея! Будем просить, — твердо сказал Панов. — Здорово получится!

Один лишь Храпов отнесся к идее Алексеева с недоверием.

— Как бы не так! Ждите! — заговорил он. — Не пустят гвардии капитана. Слаба, скажут… Врачи все на один лад. Для них и здоровый человек вроде больного, а больной вроде покойника. — И он безнадежно махнул рукой.

— Мы Сазонова попросим. Пусть похлопочет. Для нас он все сделает…

— Посмотрим, — опять усомнился Храпов.

Около цветочного магазина Панов остановил товарищей:

— Возьмем букет?

— Дело! — согласился Алексеев и решительно направился к двери магазина.

— Она вам не барышня, чтобы букеты дарить, а гвардии капитан! — возразил Храпов. — К тому же цветы — для покойников. Не видите: венок выставлен?

Моряки растерялись. Усач на мгновение остановился и повернулся к Храпову:

— Почему же для покойников? Цветы есть цветы…

Зашли в магазин. И пока ожидали продавца, Храпов искоса поглядывал на прислоненные к стене венки.

Наконец из глубины помещения, отделанного корой деревьев и мохом, заставленного бумажными и живыми цветами, ветками магнолий и кипарисов, показался сонный пожилой человек с толстым багровым лицом и красными глазами.

— Папаша! — весело обратился к нему Горлов. — Для подарка живому человеку у вас цветы имеются?

— Пожалуйста, выбирай, — вяло ответил продавец.

— Ты сам набери букет… Да получше.

— На сколько?

— На все, — подал Алексеев деньги.

Мельком взглянув, продавец принялся набирать букет самых ярких и пышных цветов.

— Стой, стой! Астры не надо! — запротестовал Храпов. — Они же в венках имеются!..

— Ва! — удивился продавец. — В венки тоже полагается.

— Поймите, гражданин, — тревожно произнес Усач, — нам как для невесты нужно… Для живого человека!

— Пожалуйста! Не хочешь астры — не надо. С астрой пышнее.

— Не надо пышнее! — взмолился Храпов. — Давай без покойницких!

— «Любовь моя последняя, как астры — последние у осени цветы…» — продекламировал Панов и взял из рук продавца завернутый в газету большой букет.

Моряки направились к выходу.

Продавец внимательно посмотрел им вслед, а когда они вышли, покачал неодобрительно головой и принялся скручивать толстую цигарку.

— Чудаки, — рассуждал он сам с собой, — нашли время цветы дарить невестам, если вот-вот бомбить будут. А если и не будут, то все равно — какое время?.. Ва-а! Что за народ?!

18

В широкое окно палаты били золотые солнечные лучи. От этого комната казалась особенно светлой и выглядела, как ни странно, почти радостной. На никеле кроватей сияли солнечные зайчики, разбрасывая по стенам и потолку легкие узорчатые блики.

Кроме Наташи в палате находились еще две женщины: военный врач Надежда Семеновна Львова и штурман бомбардировочной авиации Варя Овчинникова. Надежда Семеновна, высокая, полная, с редкой сединой в черных волосах, была ранена в колено на Северном Кавказе несколько месяцев назад. Раздробленный сустав надолго приковал ее к постели. Штурман Варя Овчинникова, молоденькая девушка, в недавнем прошлом веселая и жизнерадостная, «плясунья», как называли ее дома, потеряла ступню при прямом попадании в самолет зенитного снаряда. Ногу ей ампутировали ниже колена.