Капитан Быстрова

Достал он из бумажника орден Ленина — с партбилетом вложен был — и подает мне. «Держи и повторяй за мной», — говорит. «Вот, — отвечаю, — вместо повтора!»

Поцеловал я орден и билет и слово крепкое дал.

«Ладно, — сказал Дядя. — Теперь держись, а то к богу на перекладных, хотя ты и не веришь в него». «Ты, — говорю, — не запугивай, нехорошо. Я по совести буду, не за страх…»

Через месяц Власов пулю партизанскую съел, а меня, гляжу, и впрямь старостой назначают. А до того в город вызывали, через переводчика говорили. Начальник спрашивает: «Ты единоличником был?» «Был! Из кулаков я», — мажу ему. «Против коммунистов идешь?»- «Иду, как не идти!» — «Ну, зер гут! Теперь нашу власть устанавливать будешь. Тебе как раз по душе. И от нас хорошо будет. Учтем твои заслуги…» — «С особым стараньем, ваша милость!»

А сам боюсь. Пугают меня должность и звание мое. Метнулся опять к Дяде, говорю: «Боюсь чего-то… Стал вроде против своих!»

Дядя смеется: «Лавируй, выкручивайся, чтобы быть не «против», а «за»! Гибкость нужна, оперативность. Главное, снабжение наше наладь. И поморозились многие, и с голода пухнем. За тебя я отвечаю. Имей в виду: мы здесь Советская власть, а я тебя кооптирую в старосты, чтобы нам помогал. Это почет для тебя, старого черте! Дуй обратно в село!..»

А меня страх не покидает: «Как же я потом выкручиваться буду? Как отвечу перед Советской властью?» «Я буду за тебя отвечать! Удостоверю… Работай…»

Вот с той поры и работаю. Душа у меня изменилась. Вредным я никогда не был, чтобы против Советской власти. Я не изменник и не контра какая-нибудь. Так, безликий был. — Козьма Потапович задумчиво погладил бороду. — Чего греха таить. Не все мне по душе в колхозах было. Видел я, как иные лодырничали, не работали, а больше всех пили и ели. И еще кое-что нехорошее бывало… Я и не пошел… Раза два меня в райком вызывали, внушение делали, а я все свое. Да еще как выпью, так, бывало, и хаю… Один раз арестовать пригрозили… Теперь только разобрался я, что не все тогда понимал и власть нашу не ценил… Немцы помогли оценить. И знаю: не стерпеть их нам никогда! Вот и стал я нет-нет за гумнами да за околицами их постукивать. Подкараулишь — и топором! Доложил, конечно, Дяде о своей квалификации.

«Ты же, черт старый, николаевский снайпер! Чего же ты топором? Коли так разошелся, на!»

Подарил он мне «Геко» и пистолет-автомат трофейный, а сам говорит: «Крой потихоньку под нашу марку, да не попадайся, а то другую работу сорвешь! А насчет фашистов, чем больше их поляжет, тем победа скорей будет. Нам за них перед историей не отвечать! Сами прилезли… Но чтоб на тебя и тень не пала! Все на нас вали!..»

Вот и пошло у меня. Часто нельзя. С сегодняшними — девять… Их из «Геко» поснимал. Не слышно, а крепко палит ружьишко. И прикладисто. Словом, я ошибку свою прежнюю перед Советской властью искупаю. Посмотришь, первым работником стану в колхозе. Не оценил я тогда, а сейчас опомнился. — Козьма Потапович тяжело вздохнул: — Офицеришко наш пригрозил мне, что всем партизанам скоро капут будет. Не карателей ли он ожидает?.. Были такие сведения. С Дядей борьбу усиливают. Он их здорово донимает.

Известие о карателях обеспокоило Наташу.

Она спросила старосту, когда и куда они могут прибыть.

— Не сказал… Если пришлют, сдается, будут они к городе и здесь, в Воробьеве. В районе Неглинного и Пчельни тихо. Там и немцев-то нет. Одни лишь полицаи.

— Поскорей бы Дядю увидеть! — вздохнула Наташа.

— Увидишь. Васька придет к вечеру. Извести Дядю на всякий случай о том, что пруссак наш грозится. Расскажи, что вчера я двоих убил под Дядину марку, как он сам велел. Передай, что список ненадежных требует… Но я постараюсь его без списка оставить. Он сам понимает, что у нас ненадежных нет. Все это — Дядина работа…

Наташа сладко и устало потянулась, разведя в стороны руки, и зевнула так, что захрустели скулы.

— Сейчас молока похлебаешь — и айда на чердак. Днем зайти могут. А вечером либо Васька, либо кто другой объявится и к Дяде проводит.

Наташа не спорила. Ей очень хотелось спать. Она позавтракала и, прихватив с собой подушку и одеяло, по приставной лесенке забралась на чердак.

Яркий свет зари проникал туда через небольшое слуховое оконце без рамы, отороченное соломенным ежиком, и розово-желтыми пятнами ложился на комья сухой земли.

Облака, всю ночь густо толпившиеся у горизонта, сейчас таяли и исчезали. Их клочья рдели на востоке золотым шитьем.

Заря разгоралась ярче и вскоре стала полыхать ослепительными красными огнями. Весь чердак засиял янтарем. Хлысты березового настила, уложенного по стропилам вдоль ската крыши, заиграли теплыми, прозрачными, коричнево-рубиновыми тонами, пробивающиеся между ними соломинки горели, как сусальное золото.

Сбоку от Наташиного ложа высилась груда пустых бутылок и пузырьков. Тут же рядом лежали два старых колеса без ободьев, сбруя, украшенная гвоздиками с блестящими выпуклыми шляпками, и хомут. От него приятно тянуло дегтем и сыромятной кожей.

В тамбуре слухового окна большой паук-крестовик плел сверкающую под лучами восходящего солнца паутину. Повыше, размером с хорошее яблоко, висело осиное гнездо, матово-серое, похожее на клубок суровых ниток. Две-три осы, сидя у летка-лазейки, грелись на солнце и чистили крылья и подвижные, вечно качающиеся усики.

Наташа улеглась за печным боровом, постелив под себя край тонкого стеганого одеяла, сшитого из цветных треугольников ситца, и с наслаждением потянулась, глядя на клочок яркого неба в оконце. По краю борова скользнул луч солнца. Вытянутый мечом, он уперся светлым пятном в кирпичи, которые, вспыхнув пурпурно-малиновым светом, разбросали по всему чердаку теплые отблески медового цвета.

Глядя на игру разноцветных горячих оттенков и безразлично воспринимая их, Наташа задумалась о своем ближайшем будущем. Она решила во что бы то ни стало вернуться в часть и снова бить врага…

«Если не выйдет дело с Дядей, что тогда? Тогда… до Неглинного семнадцать километров, от него до Пчельни пять, всего двадцать два…»

Вскоре Наташа заснула. Но ее сон был тревожен и чуток.

39

Арина, жена Козьмы Потаповича, и дочь Маша по дороге домой узнали от односельчан про ночные события. Все сводилось к одному: Дядины люди совершили налет на Воробьеве и убили двух немецких солдат.

Сейчас жена и дочь стояли перед Козьмой Потаповичем, подавленные и притихшие. Лицо Арины, бледное и вытянутое, с неподвижным взглядом бесцветных печальных глаз, носило следы мучительного волнения. Маша держалась крепче. Ее широко открытые, слегка навыкате светло-карие глаза, поблескивая лукавым огоньком, сосредоточенно глядели на отца. Пухлые губы чуть кривились, не то в грустной усмешке, не то от усталости и бессонной ночи. На открытом лбу залегла настороженная морщинка.

Между Ариной и Козьмой Потаповичем вот-вот готова была завязаться ожесточенная, но тихая, на полушепоте перебранка.

— Погубишь ты нас, ирод окаянный! — причитала Арина, сложив сухие руки над животом. — Опостылели мне дела твои!.. — Она догадывалась, что убитые немцы — дело рук ее мужа. — Фронт далеко еще, а ты, ирод, не угомонишься никак и свои фронты здесь открываешь на погибель нашу…

— Брось, старуха, не жужжи шмелем, — мрачно и одновременно ласково проговорил староста. — Лучше вот что учти: человеку одному пособить надо…

— Кому еще? Господи, что за напасть?! — всплеснула руками Арина и беспомощно опустилась на табуретку. — Чего еще прикажешь с ним делать?