Капли дождя
Шрифт:
– Времена и люди меняются, - вставил Андреас, которому показалось, что Эдуард рисует Таавета в слишком черных красках.
– Времена меняются, а люди нет. Люди только приспосабливаются. А некоторые так и не приспосабливаются. Я, наверное, принадлежу к таким, сказал Эдуард. Андреас точно не понял, с грустью он сказал, с самоиронией или с вызовом.
– После поправки и возвращения в дивизию я пытался выяснить, что с тобой случилось, -объяснил Андреас.
– В плен угодил или погиб? Знали одно что исчез ты. И только после возвращения в Эстонию услышал, что попал в плен.
Эдуард усмехнулся:
– Я не попал в плен, я перешел. Да, ты слышал, верно, - я перешел. Это означает, что хотел попасть в плен. Если бы я не хотел, то и не поднял бы руки. Днем воевал, как все, стрелял, когда приказывали - наобум или старательно целился,' как придется. Когда ночью выяснилось, что нас отрезали, я решил, что с меня хватит. С какой стати я должен дать убить себя? Большинство просто сдались, каждому своя жизнь дорога, мы были окружены, сопротивление и в самом деле было бессмысленно. После все объявили себя перешедшими. В Вильяндиском лагере сдавшихся уже не было, все сплошь возвышенные патриоты и друзья немцев. Блевать хотелось. Нацисты нам не верили. В газетах, правда, трубили, что целые воинские части эстонских солдат, насильно мобилизованных в Красную Армию, перешли под Великими Луками к немцам: по крайней мере, "Ээсти
* Выходившая на оккупированной территории Эстонии газета "Эстонское слово".
Андреас слушал Эдуарда с двойным чувством. С одной стороны, внезапная откровенность Эдуарда вызывала уважение, даже сочувствие к нему, с другой услышанное еще больше отталкивало от него. Андреас не смог остаться равнодушным и кольнул:
– Надеялся,- что с такими, как ты, обойдутся иначе? Предателей всегда подозревают.
Эдуард не возмутился.
– Я не считал себя предателем, - сказал он, сдерживаясь.
– В ту туманную ночь я действовал из самых лучших своих побуждений. Это была тяжелая ночь, вторую такую ночь я не хотел бы пережить. Не знал, как немцы отнесутся к нам, сдавшимся в плен эстонцам. Могли получить пулю от немцев и от своих. Переход - это жуткое дело, даже если ты хочешь перейти.
Он некоторое время молчал.
– Зачем ты вернулся потом из Финляндии?
– спросил Андреас, которому показалось, что Эдуард сказал не все, что лежало на душе.
– Ты не спрашиваешь, как я попал из немецкой армии в Финляндию, усмехнулся Эдуард Тынупярт.
– Ладно, сам расскажу. Из полицейского батальона, куда меня сунули из лагеря военнопленных в Вильянди, я сбежал. Не по мне были эти так называемые карательные операции. Тебе может показаться странным, ты считаешь каждого служившего в эсэсовской части эстонца поджигателем, насильником и убийцей, но я не мог и не хотел воевать с женщинами и стариками. Спесью немецких шютцев и обершютцев, их унтерштурмфюреров и оберштурмфюреров, их высокомерием по отношению ко всем людям другой национальности я скоро был сыт по горло. Дезертировал. Меня приходили искать домой. Каарин подтвердит, ей ты, может, веришь. И должен верить, Каарин тебя не обманывала. Ты слишком глубоко запал ей в душу. Тогда я не понимал этого. Думал, дело девичье, поплачет немного и слова заулыбается, что с глаз долой, то из сердца вон. Видать, испортил ей жизнь, и, кажется, тебе тоже...
Эдуард помолчал, словно бы размышляя про себя, и продолжал:
– После того как дезертировал, не оставалось ничего другого, кроме как податься в Финляндию. Тогда это не трудно было, между Эстонией и Финляндией шныряли моторки, контрабанда процветала: из Эстонии в Финляндию- кофе, оттуда - мыльный камень. Так просто где-нибудь скрываться я не хотел, да и вряд ли сумел бы утаиться до конца войны. Имей в виду еще два обстоятельства: тогда я не верил, что Германию разгромят ивы назад в Эстонию вернетесь. Мой отец верил, я - нет. Думал примерно так, что немцы, конечно, не возьмут Москву, но и западный мир не даст победить Советам. Это во-первых. Во-вторых, под немецким сапогом я воевать не желал, подумал; что в Финляндии почувствую себя свободнее. Финляндия меня всегда притягивала. Соплеменные чувства меня туда не тянули, ты же знаешь, что я человек не эмоциональных, а волевых и действенных качеств. Манил союз малых северных народов, Скандинавский блок и все такое. До бегства в Финляндию я не взвесил трезво все обстоятельства, у немецких ищеек был острый нюх и чуткие уши, мне пришлось быстро сматываться. Угодить в финскую армию не казалось страшным. Конечно, в армии и порядок армейский, кто там себе вольный господин? Надеялся, что в Финляндии немецкого духа меньше и что финские офицеры не так задирают нос. Тут я дал немного маху. Финские офицеры оказались чертовски равнодушной и грубой братвой..* Чего там долго болтать, скажу коротко, что в Финляндии пошло так, как и следовало ожидать. Меня поставили перед выбором: или вступай в армию, или выдадут немцам. Служил вначале в Валлиласком батальоне, весной тысяча девятьсот сорок четвертого сформировали эстонский полк, туда я пошел уже вянриком - что-то вроде прапорщика. Окончил к тому времени трехмесячную военную школу, парень со средним образованием, потребовали поступить на краткосрочные военные курсы. В Карелии получил пулю в предплечье, поправился быстро и вторично угодил на передовую. Когда Карельский фронт распался, я понял, что в одном крепко ошибся: считал Красную Армию и вообще Россию, то есть Советский Союз, слабее. То, что произошло под Сталинградом, меня еще не вразумило. Решил, что суровая зима, бескрайние российские степи, бездорожье. И все такое. Полностью в духе фашистской пропаганды, хотя и не относил себя к нацистам. Считал себя честным и верным патриотом... Теперь подходим к тому, почему я вернулся назад из Финляндии. Такие, как я, олухи, считавшие себя до мозга костей патриотами, высиживали планы защиты Эстонии и всей Прибалтики, Сейчас, спустя время, это, конечно, выглядит ребячеством, но тогда планы казались вполне реальными. Ход наших мыслей был примерно таков: одна обученная дивизия, всем, в том числе и тебе, известная двадцатая дивизия СС, в Эстонии уже действует. Наш полк можно довольно быстро, за месяц-два по крайней мере, переформировать во вторую дивизию. Из солдат пограничной службы, глядишь, наскребешь парочку дивизий, хотя особо в их выучку и боеспособность мы не верили. Из оставшихся полицейских батальонов тоже, пожалуй, кое-что сколотишь, может даже дивизию - точных сведений у наших вожаков и главарей под рукой не было. Во всяком случае, на четыре дивизии набрать людей надеялись. Прикидывали, что если латышей наполовину больше, то в Латвии наберется примерно шесть-семь дивизий. О литовцах сказать конкретно ничего не могли, думали, что две-то дивизии получим, речь шла о боеспособных соединениях. Словом, чохом дивизий двенадцать, а это, как ты понимаешь, уже сила, с которой приходится считаться. Проблема живой силы казалась нам, таким образом, решенной. Больше заботило оружие. На горячую голову надеялись и его добыть. У немцев выторговать, на поле боя взять, из Финляндии с собой прихватить. Мысль об оружии из Финляндии была, конечно, на песке построена. Открыто Финляндия нам уже помогать не могла. Ружья и патроны контрабандой, под покровом ночи, на несколько боев еще как-то можно было перевезти через залив, но танки и пушки без того, чтобы не обратить внимание, транспортировать было невозможно. Хозяином Финского залива стал ваш флот. Вот так мы тогда мозгами раскидывали и планы высиживали, один другого подначивали. Что касается стратегий, то она была довольно розовой. Мы были твердо убеждены, что Советский Союз направит основной удар в сердце Германии. На территории Эстонии и Латвии останутся, конечно, немалые соединения, но Красная Армия не станет терять на них времени, просто изолирует, потому что взятие
Берлина куда важнее, чем уничтожение блокированных войск противника. Ну, состязание там с американцами, англичанами и французами, всякое такое... Вступят русские в Германию, и до конца войны рукой подать, будет объявлена независимая Эстонская республика, на фуражки гренадеров и фюреров из оставшихся в Эстонии немецких частей нашьют сине-черно-белые знаки и объединенными эстонско-немецкими силами станут защищать границы Эстонии. На линии Одера, видимо, заключат перемирие, и на долю наших дипломатов останется лишь выторговать на мирной конференции самостоятельность для Эстонии. Сделать это намного легче, когда Эстония еще не захвачена Советами. Теперь ты знаешь, что мы думали и почему я вернулся.Андреас внимательно слушал Тынупярта, не перебивая его. Но тут спросил:
– Надеялись, что повторится ситуация тысяча девятьсот восемнадцатого года?
– На это надеялись даже политики - Улуотс и другие. Ты слышал что-нибудь о правительстве Тиефи?
Андреас кивнул.
– Мертворожденный ребенок, - сказал он.
– Такое правительство не существовало и часа. Премьер и министры думали больше о том, как им драпануть из Таллина, чем об обнародовании правительства. Но дальше камышей Матсалу не успели. Продрожали день или два на берегу в Пуйсте и разбежались кто куда!
– Мертворожденный ребенок - это конечно, - не стал спорить Эдуард. Не думай, что скорблю по этому правительству. Ничуть. Хотел только подчеркнуть, что были и другие, кто возлагал надежду на повторение ситуации восемнадцатого года. Не только я, не одни такие горячие головы. К сожалению, события развивались совсем не так, как думалось. Во-первых, многие пылкие патриоты уже не рисковали совать в огонь голову за родину. Самые большие крикуны и ярые сыны отечества чесанули в Швецию. Шведская резервация с каждым часом росла. Навострившие лыжи в Швецию считали нас, тех, кто все же решил вернуться в Эстонию, дураками, а мы смотрели на тех, кто повернулся спиной к отчизне, как на предателей. И до сих пор смотрю, разгорячился Эдуард.
– С отчизной вместе надо быть и в радости ив горе, а не только говорить об отчизне громкие слова. У меня до сих пор кровь кипит, когда я задумываюсь о сорок четвертом. У тех господ, которые подогревали наши горячие головы, а сами готовились улепетнуть в безопасные дали, и сейчас хватает совести проливать из-за нас крокодиловы слезы. Похваляются своими машинами, холодильниками, кухонными комбайнами, нейлонами. Лицемеры, которым дорога только собственная шкура. Извини, что я снова ушел в сторону, но у людей, которые предпочли мясные горшки в Швеции и Канаде нашей бедной Эстонии, нет права называть себя патриотами. Мне присылали сочувственные письма, я отвечал кратко, что я думаю о своих адресатах. Явно уже окрестили меня агентом Кремля, их приемы я знаю...
Эдуард перевел дух и продолжал:
– Но бежавшие в Швецию настолько-то все же оказались правы, что игра была действительно проиграна. Песенка наша быстро спелась, в глубине души я это предчувствовал. Фронт на реке Эмайыгг и в Синимяэ красные прорвали, немцы, будь они трижды прокляты, понеслись, насколько выдерживали моторы, в сторону своего фатерлянда, а нас оставили прикрывать их отступление. Вас мы удержать не могли. Боевой дух солдат таял, как снег под весенним солнцем, собственно, духа-то и не было. Возле Поркуни едва не попал в плен, спасся чудом. Большинство из двадцатой дивизии СС, пограничных полков и полицейских батальонов думали лишь о том, как бы из этой бани, в которой становилось все жарче, живым выбраться. Резервный батальон нашей дивизии, две тысячи человек, все в полном составе, разбежался в Кехра. Да и те, кто с боями отступал более или менее организованно, большинство из них, достигнув границы Латвии, махнули рукой и повернули в свои родные края. А мы, последние идиоты, там, в Финляндии, мечтали о четырех боевых, хорошо обученных дивизиях. Знаешь, Атс, я зубами скрежетал от разочарования и злости из-за того, что осенью сорок четвертого года моральный дух и боеспособность у вашего корпуса были несравненно выше, чем у нас.
От внимания Андреаса, который молча слушал, не ускользнуло то, что Эдуард впервые сказал ему Атс. Этот "Атс" был подобен протянутой руке. Андреасу казалось, что его бывший друг как бы рассуждает сам с собой, что он не одобряет многого в своих прежних действиях.
– Я решил идти до конца, - признался Тынупярт.
– > В Неухаммери двадцатая эстонская дивизия СС была сформирована заново, я, конечно, был на месте. Нас срочно бросили на передовую, тогда я уже на диво не надеялся. Ни в россказни Геббельса о чудо-оружии, ни -в раздор между русскими и союзниками я не верил. Ты можешь спросить, почему же я тогда продолжал держать в руках оружие. Во-первых, не легко выбираться из-под шестеренок и ремней войны, и, во-вторых, даже безнадежная борьба казалась мне честнее, чем поднять руки. Меня пришпоривало разочарование, пришпоривала злоба... Довольно пафоса. Я не стану молоть тебе о том, как мы сражались, ореолом побед мы себя не увенчали. Расколошмаченное соединен ние разбитой армии уже не свершает геройских поступков... Печальный конец нашей дивизии пришел в ЧехословЗкии, куда мы наконец отступили. Желание воевать у всех пропало, побитый пес ищет угла, где бы укрыться от ударов. Красной Армии мы не могли сдаться, эстонцев по головке она не гладила... Лагерь для военнопленных ждал нас и на Западе, только янки отнеслись бы к нам снисходительнее. Во всяком случае, мы надеялись на это. И отнеслись бы, как выяснилось впоследствии. Мы стали уходить на Запад, пока не наткнулись на чешских партизан. Поняли, что силой мы дорогу себе по Чехословакии не проложим. Вожаки наши вступили в переговоры с чешскими партизанами. Пусть, мол, пропустят нас, поклялись не поднимать против них оружия, не вмешиваться в их дела. Говорили о трагедии малых народов и бог знает о чем еще. Чехи потребовали сложить оружие, дескать, тогда разрешат пройти по их стране. Мы поверили, как-никак Чехословакия и Эстонская республика родились в одно время, в тысяча девятьсот восемнадцатом году, потом Масарик и тому подобное, демократический дух, да и выбора у нас не было. Мы были разбиты, боеприпасов в резерве никаких, настроение ниже нуля. Чехи здорово нас провели. После сдачи оружия нас взяли под стражу, кто сопротивлялся, стреляли на месте. Ну и муторно же было! Чешские партизаны передали нас русским, только единицам удалось вырваться, еще меньше добралось до ваших союзников.
– Не забывай, что у чехов с эсэсовцами были свои счеты. Разве гитлеровцы обходились по-человечески с
чехами и словаками? Зуб за зуб. Эдуард словно и не слышал его.
– От чехов и потянулась моя дорога в Сибирь. О побеге на Запад я планов не пестовал. Между прочим, - тон и выражение его лица изменились, он повернулся к Андреасу, - я ни о чем не жалею. Поступал, как считал нужным. Сам сделал выбор, начиная... начиная... с ночи, когда перешел к немцам. Не считай меня жертвой обстоятельств, я не для того говорил.
Андреас спросил:
– А для чего же ты говорил?
Услышанное сильно подействовало на него. Впечатление произвело не то, что он услышал из уст друга своего детства, а его откровенность. Убеждение, что Эдуард желает до конца распрощаться со своим прошлым, крепло. Слова Тынупярта о том, что ни о чем не жалеет, Андреас не принял за чистую монету, посчитал скорее позой. Эдуард не из тех, кто осуждает себя. Еще в детстве Этс ни о чем не жалел, таким он и остался. Такие всю жизнь набивают себе шишки.