Капля в море

Сегодня дождик снова льет. Иду по улице, в плаще блестящем. Лакей у стойки подает В глубокой чашке кофе настоящий. Я тороплюсь. Снует народ, Ручьи текут и зонтики летают, Перебежал дорогу кот, Фонарики повсюду зажигают. Старик газету покупал: Опять война — быть может это снится? А в мастерской тяжелый вал Шумит и кружит белые страницы. Стихи вручаю я судьбе: Кораблик мой качается и тонет, Луна повисла на трубе И вечер голубой в пустом картоне. Мне больно, я боюсь смотреть Как мотыльков стальная грудь раздавит; Не надо — и к чему жалеть? Когда-нибудь и жизнь меня оставит.

СТИХОТВОРЕНИЯ РАЗНЫХ ЛЕТ (Не вошедшие в сборник «Капля в море»)

«Зацепиться за что попало…»

Зацепиться за что попало, За пустой разговор, за стук, За пожатье шершавых рук, За письмо, за утренний чай, За рукав, за собачий лай — Все равно, если глупо и мало, Зацепиться за что попало — Чтобы жить.

«Безысходна нищета земная…»

Безысходна нищета земная, Душно мне, но что от духоты? Воздух — где найти его, не знаю, Страшно от небесной высоты. Страшно всем: и гордецам, и смелым — Покидать навеки берег свой. Сердце — только точка для прицела, Для удара пули роковой.

«Звезды горят лучистые…»

Звезды горят лучистые, Благость и тишина. Розы цветут душистые У моего окна. Может быть, только чудятся Звезды и небосвод; Темная, темная улица И не найти ворот. Антология «Эстафета». Париж; Нью-Йорк. 1948.

Санкт-Петербург

Никогда не была в этом городе, В этом городе белых ночей, Где Нева замерзает, и в холоде Так прозрачен поток лучей. Люди спят, и дома, и улицы, Светят призраки, ночь светла. Снится ль мне, или только чудится, Что душа в этот свет ушла? «Русская мысль». 1957, № 1056. 16 мая. С. 5.

«Гремит, коня вздымая…»

Гремит, коня вздымая, Гремит небесный свод, А ветер, налетая, Холодным ливнем бьет. «Здесь дерзкий заместитель Ведет лукавый счет: Я города строитель, Творец — царь еще…» «Русская мысль». 1957, № 1056. 16 мая. С. 5.

«Окно мое на крышу…»

Окно мое на крышу, Внизу — веселый бал. Знакомый вальс я слышу — Он в старину звучал У Лариных, быть может, — Татьяна, ты не спишь? Для слез одно и то же — Москва или Париж. Антология «Муза диаспоры» (1960)

«Благодарю Тебя за теплую постель…»

Благодарю Тебя за теплую постель, И эту комнату, и хлеб насущный, И милую дневную канитель, И скромный стих, душе моей послушный. За каждый взгляд, улыбку и привет, За огонек, мерцающий в окошке, И этот детский бархатный берет, И крошечные туфельки на ножках. Благодарю за звезды, за слова, За синий цвет и где-то берег южный, Благодарю, что я еще жива, Хотя, быть может, это и не нужно. Шиманская А. Я вам прочту. Париж: Рифма. 1963.

«Звонок встревожил: — Слушаю, алло!..»

Звонок встревожил: — «Слушаю, алло! Кто говорит? — Что? — Снегом замело?.. Откуда голос?.. Не могу понять!» Отбой и гул. Молчание опять. На станции, в каком-то захолустье Светилась ночь невыразимой грустью, Утихла буря и раскрылся свод, Но поезд не пришел и не придет. Спит крепким сном смотритель станционный, Вокруг сугробы, каркают вороны, Не уцелеть от холода и тьмы — Погибло все селенье от чумы. Еще дымок идет с какой-то крыши — Перед концом немного жизнь подышит, Но у поэта образ оживет — Воскреснут души и растает лед, Знакомый поезд весело промчится И снова — жизнь, везде живые лица… Благодарю за весточку оттуда, Где Пушкин и слова его, как чудо. Шиманская А. Я вам прочту. Париж: Рифма. 1963.

«Она на свет не поднимала очи…»

Она на свет не поднимала очи, В тени печаль от дерзких берегла И слезы проливала дни и ночи О том, что муке не осилить зла. Лицо твое сурово, Палестина: Измена, кровь отмечены судьбой. Молись и плачь, Мария Магдалина, О камень бейся и шуми, прибой. Но час настал. И ниц упала стража. Разверзлось небо. Грозно и светло. Любовь твоя сама тебе расскажет, Каким сияньем сердце обожгло. Шиманская А. Я вам прочту. Париж: Рифма. 1963.

«Услышать песню русскую метели…»

Услышать песню русскую метели, Утешить сердце голосом родным. Тогда любить еще мы не умели, Тогда наш мир был малым и своим. Казался он веселым и светящим. Как мячик прыгал, лодочку пускал, Но пассажирский поезд уходящий Разрушил мир и призрачный вокзал, И мир теперь безрадостный, огромный, В чужой стране, суровый и пустой. Был горек дым, тревожен шум вагонный Его повсюду слышу за собой. Шиманская А. Я вам прочту. Париж: Рифма. 1963.

Мать

1. «Милая, как жили мы убого…»

Милая, как жили мы убого В доме деревянном на ветру! Печка черная монашкой строгой Остывала, догорев, к утру. К жизни возвращали мы монашку, Углем напитав ее с трудом, Душу открывали нараспашку, Грелись и слезами и огнем. Милая, за что такая участь, Ссылка — как предательский капкан? И годами жили, жили, мучаясь. А долину покрывал туман… Это все напомнил старый чайник — Вынула его из сундука: Прошлого свидетель он случайный, Трогала его твоя рука Маленькая, бедная, сухая От монашки черной, от воды. — Память, память, горькая, святая. Не стереть глубокие следы. Журнал «Современник». Торонто. 1964. № 9

2. «На вокзале в черном ты сидела…»

На вокзале в черном ты сидела И покорно ожидала встречи. Серо-тусклый опускался вечер, Только звездочка одна горела. Поезд мчится, тень кидая косо, В небе ласточек несется стая, Паровоз, протяжный вопль бросая, Распускает дымчатые косы. Это — призрак. Я гонюсь за тенью. Всюду тени тенью окружают. Чья-то здесь накидка кружевная, Где-то обманувшее волненье.