Капустный суп

– Ну и что? Где ж она, твоя тарелка?

У Бомбастого даже челюсть от удивления отвисла, а Глод, еле удерживаясь от смеха, тормошил друга:

– Ну что же ты мне ее не покажешь? Сизисс с трудом выдавил из себя:

– Нету ее...

– А я что, не вижу, что ее нету? И сейчас скажу тебе почему.

– Почему?

– Потому что, прах тебя возьми, никогда ее здесь и не было!

– Но я же сам ее видел! Собственными глазами! Должно быть, улетела, пока я с тобой тары-бары разводил, надо бы нам прямо к ней бежать!

– Просто тебе дурной сон приснился. Такое бывает. Что ты вчера на ужин ел, а?

– Окорок, - растерянно прошептал Шерасс.

– Самая тяжелая для желудка пища. Наелся окорока.
– вот тебе и летающая тарелка.

– Да отстань от меня, свинячье рыло!
– огрызнулся Бомбастый.
– Так вот, слушай меня - тарелка белая, словно из хрома, а в окружности примерно три-четыре метра.

– Сказать все можно, это еще легче, чем выдумать.

– Значит, ты мне не веришь?

– Ясное дело! Конечно, не верю! Тебе же лучше, что я не верю. Куда это ты?

– Пойду взгляну, не осталось ли следов. Должны же быть следы.

Бомбастый засеменил к полю, остановился, снова двинулся вперед, ярко освещенный луной. Опершись об изгородь, Глод закусил ус, чтобы не расхохотаться вслух, а было отчего - белые подштанники выписывали вензеля по его полю. "Вот бы Диковина повеселился!" - подумалось ему. Наконец он не выдержал и громко фыркнул. И сразу же в ответ раздался ядовитый голосок Бомбастого:

– С чего это ты так развеселился, старый болван?

– А как же мне не веселиться, старый дурень? Ну, что ты нашел?

– Ничего не нашел.

– Странное дело!

Шерасс повернул обратно, досадливо твердя:

– Ровно ничего. А ведь она была здесь! Вот здесь вот! В самой середине. Должно быть, летает быстрее, чем твоя куропатка. В жизни ее не забуду!

– А ты лучше забудь. Рассуди сам, Сизисс, ведь я тоже во дворе был. Раз ты ее видел, стало быть, и я должен был ее видеть.

– Вовсе не обязательно, она за твоим домом стояла. Глод посуровел:

– Так вот, дружок, теперь дело решенное, слишком ты много пьешь. Уже начал летающие тарелки видеть, а скоро увидишь, как крысы к тебе на кровать лезут и по твоему пуховику гуляют; видел же их Дюдюсс Пурьо, и помер он от белой горячки, весь истрясся, даже пальцы на ногах у него ходуном ходили.

– Отвяжись от меня, выпил я как обычно, - мрачно проворчал Сизисс, с видом мученика, которого распинают на всех изгородях из колючей проволоки, какие имелись в округе.

Ратинье зевнул, потянулся:

– Хватит трепаться, пойду лягу. Не желаю я всю ночь, как ты, гоняться за марсианами. И не забудь, ты мне три литра должен.

Сизисс даже весь раздулся от злости, притопнул шлепанцами:

– Три литра мочи, вот что ты от меня получишь! Наше пари недействительно, раз я ее видел, как тебя вижу.

– А как ты меня видишь? Может, я у тебя в глазах двоюсь?

Глод пошел к дому, а его дружок, окончательно распалившись, слал во мраке ему вдогонку залпы проклятий. Но Глод, запирая дверь, успел ему крикнуть:

– Нечестный ты малый, Бомбастый! Да и пьянь впридачу! Если отыщешь свою тарелку, плесни-ка в нее молочка, пусть Добрыш полакает.

И карманные и стенные часы шли нормально, словно никакого Диковины здесь и не бывало, словно никакого Диковины вообще на свете не существовало. Но на пыльной полке остался чистый кружочек, на том самом месте, где долгие годы стояла гильза дяди Батиста, гильза, которая в эту самую минуту, должно быть, распалась на атомы, как и капустный суп в чреве неопознанного летающего объекта.

Да, да, Бомбастый, той самой тарелки, которая блестит, что твой хром, и которая, да, да, Бомбастый, действительно имеет три или четыре метра в окружности...

Глава шестая

Разбудили Глода ружейные выстрелы, и он решил, что старый Блэз Рубьо снова пошел в крестовый поход на Шопенгауэров и теперь переправляется не то через Марну, не то через Сомму.

"Наделает он нам беды, неугомонный дед", - подумал он, быстро одеваясь, чтобы поскорее выбраться на дорогу. Раздался еще выстрел у дома Шерасса. Заинтригованный, Ратинье направился в ту сторону и увидел соседа, который с ружьем в руках кружил вокруг своей хижины и время от времени палил в небесную лазурь.

– Так оно и есть, - проворчал Глод, и на душе у него стало тревожно, - спятил-таки, придется везти его в Изер к чокнутым.

Глод подошел поближе, чтобы стрелок его заметил. А стрелок повесил через плечо дряхлое свое ружьишко.

– Оказывается, это ты, Сизисс, такой тарарам поднял? Неужели на дерево обезьяна забралась?

– Да нет. Просто хочу себя, да и тебя заодно от порчи уберечь. Такие речи не слишком обрадовали Глода.

– От какой еще порчи?

– От такой. Да у нас здесь по всей округе разной нечисти полно. Мой дед Гастон, когда видел, что тут не без лукавого, как раз так и поступал. Снимал ружье с гвоздя и бах-бах по нечистой силе, чтобы она не смела впредь к нему подступаться. Можно подумать, что ты вовсе и не уроженец Бурбонне. Ведь в наших краях так спокон веков делалось.

– Ну если теперь не делается, может, есть на то причина. Бомбастый злобно ощерился:

– А может, по-твоему, есть какая причина, что лошадей не стало? И колодцев тоже? И бистро в поселке? И портомойни? Может, ты ко всем этим бездельникам тоже перекинулся? Купишь себе авто и телик?

Он вошел в хибарку, но тут же вернулся, успев только повесить на место свое ружьецо и захватить бутылку с прозрачной жидкостью. У Глода полегчало на душе.

– Вот это дело, вот это по мне, плесни-ка нам по стаканчику. Бомбастый молча протянул другу бутылку, а тот, откупорив ее, отхлебнул глоток и тут же с проклятием выплюнул.

– Ну и дерьмо! Это же вода!

Даже не улыбнувшись, Шерасс отобрал у него бутылку.

– Хотел пробовать, пробуй, я тебе не подносил. Это святая вода.

– Да она еще гаже, чем обыкновенная, твоя святая-то, - проворчал Глод, вытирая губы.

– Не для того ее святили, чтобы хлестать как вино. А святили ее, чтобы чертовню прогнать. Поэтому-то я и хочу, как дедушка Гастон, опрыскать все строения, да и навозную кучу вдобавок.

Сказано - сделано, вскоре Бомбастый вернулся, израсходовав три четверти святой воды; теперь он мог спокойно вздохнуть.