Капустный суп

– Тут большой вины Блэза нет! А может, немецкие уланы у него под окнами как раз и набезобразили.

Жан-Мари сдержал себя и не ответил Глоду. Когда они подошли к луговине, откуда прозвучало еще два выстрела, с ними поравнялся синий автомобиль жандармерии. Из машины поспешно выпрыгнул бригадир Куссине в сопровождении троих жандармов. Бригадир обратился к Жану-Мари:

– Нам позвонила ваша матушка. Он хоть ни в кого не попал, надеюсь?

– Откуда же мне знать!

– Дробь мелкая, десятый номер, - уточнил Антуан.

– Это, конечно, лучше, чем крупная, но что за идиотская история? Где же он?

– Я его вижу!
– завопил Рике, взобравшийся на капот жандармской машины.
– Он метрах в двадцати от их прицепа, как раз у яблони.

Привстав на цыпочки, собравшиеся и впрямь разглядели ползущее по люцерне белое пятно фланелевого жилета и белое пятно подштанников.

– Мсье Рубьо, - загремел бригадир, - немедленно прекратите!

– Папа, - взмолился Жан-Мари, - кончай сейчас же свои идиотские штучки!

– От идиота слышу!
– отрезал из люцерны Блэз.

– Спасает! Спасайт!
– как эхо, раздались в ответ испуганные голоса невидимых отсюда Шопенгауэров.

– Блэз! Миленький мой Блэз!
– пискнула Маргерита, пытаясь догнать стремительно продвигавшийся взвод.

– Заткнись, мать!
– донесся издали ответ разбушевавшегося супруга, заглушенный новым выстрелом. Слышно было, как дробинки снова стеганули по машине, и тут чаша терпения Жана-Мари переполнилась:

– Небось не ты, старый бандит, будешь за убытки платить! Сейчас пойду и тебя оттуда за задницу вытащу!

Решительно перешагнув через колючую проволоку ограды, он бросился к луговине. Блэз сделал полный поворот, приложил ружье к плечу и выстрелил, не забыв при этом крикнуть:

– Не смей приближаться, коллаборационист!

Дробины просвистели у левого уха Жана-Мари, который счел более благоразумным спешно ретироваться. Зрители убедились, что он не убит. Зато бледен как мертвец.

– Преступник! В родного сына стрелять! До того довалялся в своем шезлонге, что совсем с ума спятил!

Вопреки явной очевидности, Антуан заступился за деда:

– Он в тебя вовсе не целился. Просто хотел напугать.

– Еще бы он целился!
– проворчал Жан-Мари, презрев насмешливый взгляд Глода, и молча проглотил обиду, не желая осложнять и без того сложное положение, в какое попало его семейство.

Один из жандармов обратился к бригадиру:

– Что нам делать, шеф?

– Как что делать?

– Мы могли бы тоже выстрелить. Бригадир Куссине даже задохся от гнева:

– Выстрелить?

– В воздух, чтобы его напугать.

– В воздух! В воздух! И по своему обыкновению влепить ему маслину прямо в лоб! А с такой накладкой, Мишалон, нас всех на каторгу в Гвиану переведут, поближе к неграм! Может, вам это и улыбается, а мне вот нет. Как сейчас вижу: "Жандармы убили как собаку восьмидесятипятилетнего ветерана первой мировой войны".

Услышав страшное предсказание, жандармы задрожали один за другим, сообразно живости воображения каждого. Бомбастый проворчал:

– Глод прав, Блэза просто раздразнили. Если он и прикончит двух-трех фрицев, сами власти будут виноваты - зачем позволяют немцам оккупировать нас, как в сороковом... В четырнадцатом небось велено было их всех подряд бить, а нынче, видишь ли, запрещено; как же вы хотите, чтобы папаша Блэз в таких делах разбирался?

Куссине сухо прервал его речь:

– А вас не спрашивают, мсье Шерасс.

– Я только хочу, чтобы вы поняли, бригадир...

– ... то, что от вас, как и всегда, разит спиртным? Я уже это понял. Помолчите-ка лучше.
– Бригадир повернулся к Антуану: - Если я не ошибаюсь, дедушка взял ваш патронташ. Сколько там было патронов?

После недолгого раздумья Антуан заявил:

– Десять, от силы двенадцать. Наверняка не больше. Судя по тому, что мы слышали, восемь он уже расстрелял.

– Тогда, значит, подождем, пока он их все не расстреляет. Единственное, что нам остается делать.

Не простивший обиды Сизисс шепнул на ухо Глоду:

– Слышал, как он со мной разговаривал, этот медведь сволочной? Как с пьянчужкой! Я ему докажу, что никакой я не пьянчужка.

– Решил, что ли, бросить пить?
– испуганно спросил Глод.

– Да нет! Вот возьму и напишу жалобу префекту, без единой орфографической ошибочки напишу, и тогда увидим... Два выстрела прервали его сетования.

– Десять!
– воскликнул бригадир.

Уткнувшись носом в одуванчики, папаша Блэз попытался было перезарядить ружье, но обнаружил недостаток боеприпасов.

– Ух, черт возьми, - в отчаянии возопил старец, - только два патрона для этого отродья осталось! А ведь хорошо бы им в морду еще с десяток влепить, иначе уцелевшие не сдадутся, не вылезут из укрытия с поднятыми руками, не захнычут: "Камрад! Камрад! Не стреляйт!"

Вопреки благоприятному курсу валюты, Карлу Шопенгауэру с его семейством показалось, что они сидят на корточках среди руин Старого Хлева уже целую вечность и что лучезарное Бурбонне вдруг каким-то чудом превратилось в некий филиал Сталинграда. Берта тихонько всхлипывала. Фриду била дрожь, ей вспомнилось дело Доминичи и его жертвы.

– Это англичане, - сказал Карл, желая подбодрить супругу.

Спрятавшийся за бревно его сын Франц вдруг заметил, как по люцерне ползет некое привидение, некий безумец, паливший по ним. Недолго думая, Франц схватил пригоршню камушков и со всего размаху бросил их в направлении призрака. Три камушка один за другим стукнули по каске атакующего.

– Гранаты!
– завопил Блэз и выстрелил туда, где стоял юный Франц.

А тот едва успел зарыться в сенную труху, иначе не миновать бы ему заряда дроби.

– Двенадцать, - сосчитал Антуан, - теперь все в порядке.

– Всем оставаться на месте, - скомандовал бригадир, - это наше ремесло - жертвовать жизнью. А вовсе не ваше.

В сопровождении троих жандармов-пехотинцев он смело вступил на луг. Старик Блэз поднялся на ноги, готовый к штыковой атаке, будь только у него штык, но тут он заметил жандармов. Ликующий ветеран сорвал с головы каску и стал весело размахивать ею над головой: .

– Слава те, господи! Подкрепление идет! Вы вовремя подошли, ребятушки! Перед вами сорок второй пехотный полк! Дуамон! Да здравствует Петэн! Да здравствует Клемансо! Вперед, на пруссаков!