Капустный суп
Шрифт:
– Ну вот она я, - растерянно повторила воскресшая из мертвых.
– Вижу...
– Ты не очень испугался?..
– Никак не могу поверить, что ты здесь, ты говоришь...
– Лучше и не стараться понять, что к чему, а то еще ум за разум зайдет.
В конце концов она подумала про себя, что выглядит он не таким уж испуганным или оглушенным ее появлением, что полагалось бы ему сильнее испугаться, что принял он все это нормально и что по таким пустякам его удар не хватит. Но если не считать того, что он выпивал и сапожничал, всю свою жизнь он прожил без забот, без хлопот, совсем как комнатный цветок. Не следует с него много спрашивать. У него и воображения никогда не было. Однако
– До чего же ты красивая, Франсина! А я и забыл совсем, что ты была такая красивая!..
Эти глупые слова причинили ей боль, и она пожала плечами. Стало быть, он по-прежнему пьет запоем, даже заговариваться начал.
– Не смейся надо мной, Глод, нехорошо издеваться над теми, кто пришел, откуда пришла я, до сих пор опомниться не могу.
Тут Глод догадался, что она и представления не имеет о своей теперешней внешности. Он улыбнулся, предвкушая, какой это будет для нее сюрприз. И, сняв со стены зеркало, перед которым брился, протянул ей.
– Держи, Франсина! А ну-ка посмотри, какая ты хорошенькая!
Испустив душераздирающий крик, Франсина разом утратила свежий румянец. Зеркало задрожало в ее судорожно сжатых руках. Бледная, как покойница, каковой, в сущности, она и была, Франсина, трепеща всем телом, разглядывала эту белокурую девушку, каковой она тоже была давным-давно, когда-то в бездне времен. На сей раз это было уже слишком для нее. Она потеряла сознание, и зеркало спаслось только потому, что упало на шлепанец Глода и не разбилось на мелкие кусочки, суля семь лет несчастий. Франсина соскользнула со стула на пол, покрывало ее распахнулось, и Ратинье заметил, что грудь ее тоже воскресла, тоже стала совсем как у молодой.
– Франсина, Франсина!
– завопил он.
– Уксусу! Где уксус, черт бы его побрал?
Он поднял Франсину, снова опустил ее на пол, а сам бросился к буфету, схватил там бутылку уксуса, натер им виски своей жены, вернее, своей невесты.
– Эй, мать!
– бормотал он.
– Сейчас помирать не время!
Диковина, оказывается, понял, что возвращение шестидесятилетней Франсины произведет в округе слишком большой переполох и вызовет слишком много толков. Поэтому-то он и предложил Глоду воскресить его двадцатилетнюю супругу такой, какой изображена она была на фотографии, снятой в день свадьбы. Таким образом, молодая женщина могла сойти в глазах людей за внучатую племянницу Глода или за какую-нибудь еще родственницу, приехавшую из города присматривать за стариком. Это предложение соблазнило Ратинье, раз воскрешение усопшей не посеет паники во всем департаменте, даже Бомбастого не поставит в тупик.
– Эй, мать!
Щеки Франсины порозовели, и ее супруг сообразил, что будет не слишком-то галантно называть "матерью" эту аппетитную блондиночку. Поэтому он поспешил исправить свою бестактность:
– Франсина, крошка моя! Тебе лучше?
Франсина подняла веки, быстро прикрыла себе грудь концом пледа и взглянула на Глода. Она вздохнула. Да, это уж слишком, вот так перескакивать от чуда к чуду. Мало того, что она уже не покойница, вдобавок ей двадцать лег, и эти двадцать лет неслись по ее жилкам со скоростью рысака. Только теперь она поняла, откуда взялась у нее такая прыть тогда, на поле. Радость затопила ее, и она улыбнулась, не видя склонившегося над ней седоволосого старикашку, от которого разило вином. Вдруг ее повело. Не может быть, чтобы она вышла замуж за этого прадедушку. И она невольно отшатнулась.
От Ратинье не укрылся ее жест.
– Что с тобой, Франсина? Это же я, Глод! Ты меня не узнала, что ли?
Франсина испуганно пробормотала:
– Узнала... Но какой же ты старый! Глод деланно
рассмеялся:– Да уж постарше тебя!
– И очень жаль.
– Я тут ни при чем...
– Тем хуже...
Она схватила зеркало, ошеломленно уставилась на свое отражение, чувствуя, как ширится в душе какое-то ни на что не похожее счастье, ощущая биение молодой и хмельной крови в каждой своей жилочке. Воскреснуть из мертвых - это уж само по себе неплохо, но вернуться на землю, зная, что перед тобой вся жизнь, - это так прекрасно, что она заплакала от радости.
– Ненадо плакать, Франсина!
– Верно! Но я так счастлива!..
– Я тоже. Ведь я же тебе говорил, что ты красивая.
– Да, я красивая! Очень красивая! Даже лучше, чем на фотографии. Я уж совсем забыла, какой я раньше была, только карточка и напомнила. Ах, Глод, как чудесно, когда тебе двадцать лет, как чудесно быть красивой!
– Да, Франсина, - смущенно прошептал Ратинье, - надо полагать, это не так уж неприятно...
Франсина вскочила, смеясь, закружилась по комнате - совсем как дурочка, подумалось Глоду. Она тряхнула своими белокурыми кудрями, потрогала закутанные в плед груди и пришла в восторг, вспомнив, что еще не рожала детей. Сияя от счастья, она воскликнула:
– Глод! Я живу! Я есть хочу! Ведь это потрясающе - хотеть есть!
– Я лично, - буркнул Глод, - после всех этих событий предпочитаю выпить.
Это любовное признание отрезвило Франсину. Она печально оглядела комнату и сурово бросила:
– Бог ты мой, какая грязища в этом стойле!
– Ты ведь знаешь, я тебя не особенно ждал. Могла бы меня предупредить...
– Хватит издеваться, ничего тут смешного нет! А посуда! А пыль! Смотреть противно! Да еще козлом воняет!
– Ты же сама понимаешь, - оправдывался Глод, - когда в доме хозяйки нет, все не так идет...
– Прямо свинарник!
– причитала юная девица.
– По-моему, занавески так и не стирались с тех пор, как я их десять лет назад выстирала.
– Да-а...
– признался Ратинье, он никак не ждал, что вот так сразу возобновятся бури и шквалы былых семейных сцен.
Он жалобно взглянул на бутылку, но налить себе вина не посмел. Присутствие Франсины его смущало. В семьдесят лет он поддался чарам этой болтушки, которая по возрасту вполне могла бы быть его внучкой, но все перепуталось, так как он мог отпраздновать с ней золотую свадьбу... Он подкрался к бутылке, ему удалось даже налить стакан вина. Но, отхлебнув глоток, он чуть не поперхнулся, так напугала его ругань новоявленного ангела их семейного очага:
– Пьянь! Алкаш! Пропойца!
Побагровев от негодования, Глод пошел в наступление:
– Послушай, Франсина, оставь ты меня в покое! Всего полчаса назад воскресла и уже командуешь в доме!
– И это ты называешь домом? Землянка - вот это что! Траншея четырнадцатого года! Хоть яйца-то, папуас ты этакий, в хозяйстве есть?
Франсина всегда была чересчур строга насчет хозяйства и чистоты. Это соображение успокоило Глода, смягчило его гнев, он простил жене ее вспышку и сказал примирительным тоном:
– В буфете лежат. Там, где ты обычно клала. Несколько курочек я еще держу.
Взяв четыре яйца, она стала сбивать омлет, все еще полная яда.
– Только яйца здесь и можно есть, не нажравшись грязи!
– Иной раз я подметаю...
– сконфуженно пробормотал Глод.
– Сразу видно! Ручкой от щетки!
Она отдраила сковородку до блеска, поставила ее на огонь, кинула туда комочек масла, предварительно понюхав его с гримаской:
– Ладно. Не будем слишком привередливы. И хватит мне кутаться в это покрывало, неизвестно откуда оно и взялось. Куда ты дел все мои вещи? Тряпичнику небось продал?