Капустный суп

Глод сломал о колено ружье, сунул его под нос Сизиссу.

– Оно же не заряжено, дурацкая твоя башка! Просто хотел тебя попугать.

Коль скоро наступил час откровения, Ратинье решил облегчить- душу, раз и навсегда, вскрыть нарыв, который в зависимости от настроения то разъедал ему нутро, то просто отдавался легкой щекоткой с тех самых пор, когда он еще щеголял в коротких штанишках. Он откашлялся, прочистил себе горло.

– У меня, друг, тоже есть свой горб. Только невидимый.

– Хотел бы и я так про себя сказать, - буркнул горбун.

– Не говори так. У меня горб в душе. Величиной с монетку в сто су. Пусть даже мне его сам Иисус Христос даровал. Нынче вечером, Сизисс, должен я быть перед тобою чист, как потрошеный кролик. Так вот, истинная правда, что я списал работу у верзилы Луи Катрсу. Иначе никогда бы мне аттестата не получить. И это так же верно, как то, что ты Франсину ублажал.

– Вот оно что?
– Бомбастый даже расцвел от радости.
– Я-то не совсем был в этом уверен. Люди так говорили. Не особенно это красиво с твоей стороны...

– Поэтому-то я так и изводился. Сейчас даже дышать стало легче. А то, бывало, временами прямо ком в горле стоит. А у тебя такого не было, когда я из Германии вернулся? В конце концов, ты тоже вроде как чужим добром воспользовался.

– Ну это совсем другое дело, - возмутился Бомбастый, чувствовавший себя безгрешным как ангел после откровенного признания Глода.
– Да, я ублажал Франсину, а это доказывает, что я вовсе не дурак был.

– Не забывай, что я еще не окончательно простил тебе твое предательство!
– обозлился Глод.
– У меня в карманах вон сколько пуль лежит! И я могу тебя как лисицу подстрелить!

– Давай лучше выпьем, - предложил Шерасс, поспешив доверху наполнить стаканы. Глод от этого сразу смягчился. А перепуганный Сизисс снова заныл: - Верно, верно, ты меня не простил. Какой же ты все-таки злопамятный! Совсем как мой осел! Неужто ты, Глод, такая же скотина, какой он был?

– Ладно-ладно, прощаю тебя.

– И я тебя тоже.

– Как это так "тоже"? За что тебе-то меня прощать?

– Здрасьте! Сто лет я с тем, кто чужие работы списывает, дружу! Ладно, забудем все, что было!

На ночь Франсина домой не вернулась. Утром Глод, как и всегда, отправился в огород, накормив предварительно кур и кроликов. В огороде ему всегда найдется занятие. Если нет засухи, значит, все от дождей гниет. Если на растения не напала медведка, значит, напал колорадский жук.

Глод и думать забыл о Франсине, как вдруг услышал треск мотора. Гдето у себя во дворе. Ратинье поднял голову и увидел у своих дверей красный мотоцикл. Молодой парень в каске на голове и весь в коже сидел за рулем. Франсина соскочила на землю, заметила Глода, бросилась к нему. Поверх своей майки она натянула мужской пуловер. Она остановилась в нескольких шагах от нашего огородника, запыхавшаяся, сияющая.

– Я уезжаю, Глод. Но я непременно хотела перед отъездом попрощаться с тобой...

– Уезжаешь?
– буркнул Ратинье, не так огорченный этой новостью, как нашествием улиток.
– А куда ты едешь?

– В Париж.

– В Париж! Да ты с ума сошла!

– Только там мы с Робером найдем работу. Робер - это он, - уточнила она, указывая на молодого мотоциклиста.

– Мы любим друг друга, и я отдалась ему, совсем как в романах пишут.

– А ты хоть уверена, что он хороший малый?
– встревоженно осведомился Глод.

Франсина ответила ему ясной улыбкой.

– Там видно будет. Если что не так, я другого найду. Скажи, Глод, тебе не очень больно, что я уезжаю?

– Да что там... Если у тебя такие мысли...

– Именно из-за этого я и не могла бы остаться. Мысли-то у меня теперь не те, что раньше. Мы бы с тобой только ругались. Лучше расстаться добрыми друзьями. Верно, Глод?

– Верно...

– Так ты на меня не сердишься?

– За что же я буду на тебя сердиться, девочка? Я ведь понимаю, что тебе не весело жить со стариком.

– Да нет, ты уж не такой старый, - любезно возразила она.
– В ту ночь тебе в голову вон какие штучки лезли...

– Ну, отправляйся, а то тянем, тянем, и конца не видно, словно ревматизму... Это даже лучше, что ты уезжаешь. Ты тоже меня бы раздражала, мешала бы мне жить, как я жил после твоей смерти. Н-да, смерти... Просто с языка само сорвалось.

– Глод, я вчера такая вредина была, когда сказала, что жила с тобой как скотина. Это неправда. Были у нас хорошие минуты.

– И я так считаю. Я только тебя одну и любил, Франсина.

– И я тоже, Глод, миленький. А знаешь, Бомбастого я ничуть не любила.

– Знаю. А теперь, Франсина, будь ты по-настоящему и во всем счастлива.

– Попытаюсь.

– Не каждый день это удается, дочка. Мир сильно изменился, и не к лучшему. Словом... Впрочем, ты и сама в этом убедишься. Только смотри сразу не забеременей, у тебя еще все впереди!

– Мне Катрин пилюли дала.

– Пилюли! Пилюли тебя в гроб и свели!

– Это совсем другие. Глод, я тебе напишу, чтобы ты знал, где я и что.

– Спасибо, девочка.

– Через три-четыре часа я буду уже в Париже. Теперь, когда есть автострада, на "кавасаки" это быстро.

– А ведь и мы в Париж собирались в тридцать девятом году, помнишь? Только вот не пришлось.

– Я тебе открытку пришлю. Это почти одно и то же будет.

– Да, почти...

Франсина подошла к нему ближе.

– Я хочу тебя поцеловать, Глод.

– От меня небось винищем разит.

– Не говори глупостей.

Они расцеловались в обе щеки. Глод шепнул ей на ухо:

– Желаю тебе всякого счастья, Франсина.

– И я тебе, Глод.

– Ну это как пилюли - то же, да не то.

Она снова со слезами на глазах поцеловала его и умчалась, легкая, как былинка. Раз десять она оборачивалась и махала рукой, и Глод махал ей тоже. Когда "кавасаки", проревев, тронулся с места, Франсина, сидевшая позади водителя, все оборачивалась и оборачивалась до самого поворота дороги. А потом исчезла, надо полагать, на сей раз навсегда. Теперь никто на всем свете не упрекнет Глода за его слабость к красному вину.