Кара

В полумраке подъезда вроде бы ничего не изменилось — все тот же знакомый запах застоявшейся мочи, кошек и коммунального жилья, даже надписи на стенах казались еще теми, давешними. Очутившись перед облупившейся дверью с цифрой «7» на железном почтовом ящике, Юрий Павлович отыскал кнопку против надписи «Савельевым» и трижды позвонил.

Вначале было тихо, лишь где-то под лестницей истошно орал перепутавший март с сентябрем влюбленный кот, затем послышались шаркающие шаги, стеклышко «глазка» высветилось, и донесся окающий женский голос:

— Ктой-то там будет?

— Павлина Евлампиевна, это я, Юра, — громко произнес Савельев. За дверью сейчас же запричитали, щелкнул отпираемый замок, и на пороге возникла приземистая женская фигура в коричневой вязаной кофте.

— Батюшки, слава тебе Господи, дождалась болезная. Докторица сейчас укол ей втыкает. — Шмыгая красным, похожим на картофелину носом, тетя Паша быстро повлекла гостя полутемным коридором в комнату и сноровисто принялась собирать на стол. — Опосля того легчает ей, не так в нутрях, видать, свербит. — Внезапно из ее зареванных глаз покатились слезы. — Это ж за что мука такая Божьей твари дадена, уж лучше преставиться сразу. — И тут же без всякого перехода сообщила: — Ты, голубь, не серчай, часы-то аглицкие, ну, что били как серпом по яйцам, в большой комнате, продала я. Через газету, маклер приезжал, кучерявый весь, видать, из жидов, ну и нажился, конечно, наглая его харя, так ведь лекарство надо, да и докторица двадцать тыщ берет за раз, а у меня пенсия сам, Юрок, знаешь какая — колхозная.

«Стыдно-то как», — молча выслушал Савельев тети Пашин монолог. В это время открылась дверь, и в комнату впорхнула медсестра, хоть и молодая, но производившая впечатление девицы весьма искушенной.

— Ведь это вы Юра, сын Ксении Тихоновны? — На киллера положили развратный зеленый глаз, и, двигая пухлым плечиком, докторица принялась стягивать со своих прелестей снежно-белый халат. — Зовет она вас. Странное дело, — ярко накрашенный рот медсестры непонимающе скривился, — поднялась вдруг на кровати и внятно так говорит, мол, позовите моего сына Юру, а ведь до этого лежала пластом, чуть живая. Чудеса. — Фельдшерица убрала халат в сумку, цепко ухватила протянутую денежку наманикюренной рукой, и тетя Паша пошла проводить ее до входных дверей.

— А вот как мать узнала, что это я приехал, — не понятно. — Савельев покачал головой и направился в самый конец коридора, где его, как в далеком детстве, окутал полумрак ощутимо вязкой тишины.

Глава девятая

Ксения Тихоновна по жизни всегда была чертовски привлекательной женщиной. Будучи ребенком, Савельев даже гордился бурным потоком мужского внимания, каждый день обдававшим ее с головы до стройных ног, и, глядя нынче на неузнаваемо изменившееся, почерневшее лицо матери, Юрий Павлович подумал горестно: «Нет уж, лучше сдохнуть сразу».

В комнате висел тяжелый запах бойни: смрад экскрементов мешался с испарениями постепенно разлагающейся плоти. Заметив, что больная уснула, Савельев неслышно подошел к наглухо зашторенному окну, намереваясь раскрыть пошире форточку.

— Юрочка, сынок, приехал.

Он мгновенно обернулся и, увидев лихорадочно блестевшие в полутьме глаза матери, бросился к кровати:

— Как ты, мама?

— Умираю я, — голос больной был буднично-безразличным, видимо, нескончаемые мучения убили в ней тягу к жизни, — поскорей бы только, и так надоела всем.

— Не говори так, держаться надо. — Савельев придвинулся к матери поближе и, заметив вдруг, что все губы ее от страшной боли были искусаны в кровь, вздохнул: — Не уходи, мама.

Ксения Тихоновна внезапно глухо застонала:

— Больно-то как, терпеть нет сил. — Утерев обильно выступивший на лбу тягучий пот, она протянула руку к сыну: — Надень.

На ладони больной тускло блестело ее любимое кольцо, которое, сколько Юрий Павлович помнил мать, всегда было у нее на указательном пальце левой руки. Глянув непонимающе, он вновь услышал повелительное:

— Надевай.

Лицо матери было искажено от еле сдерживаемой боли, на верхней губе блестели капли пота. Коснувшись материнских пальцев, Савельев невольно содрогнулся — от них веяло могильным холодом. Кольцо же оказалось неожиданно тяжелым. С удивлением обнаружив, что пришлось оно ему как раз в пору, Юрий Павлович вдруг почувствовал, как вверх по руке начала подниматься раскаленная волна. Сознание его тут же погрузилось в багровое марево, и пришел он в себя от усиленного акустикой помещения громогласного мужского хохота. Заглушая его, тут же вступили музыкальные орудия из меди — кимвалы, и высокий, как скала, широкоплечий обладатель рыжего бараньего парика, резко взмахнув каменным ножом, свой смех прервал:

— Прекрасная Исида, ты, которая вместе со звездами делаешь ночи радостными, знай, что супруга твоего больше нет. Никогда уже лучезарный Осирис не воссядет в свою золотую ладью и не покажется на небосводе. А сделал это я, Сет, разрубив его на дюжину частей и разбросав их по всем сторонам света.

При этих словах молодая обнаженная женщина с медно-красной кожей принялась рвать на себе волосы, причитая:

— О муж мой! О брат мой! О возлюбленный, останься с нами, в доме твоем, — а Савельев поморщился от резких звуков цевниц — многоствольных флейт, нудно вторивших пронзительным завываниям жрицы, изображавшей Исиду, и незаметно, чтобы не видел Великий Иерофант, огляделся.

Был канун весеннего равноденствия, и весь просторный, окруженный массивными каменными колоннами внутренний двор мемфисского храма Исиды заполнился народом, пришедшим взглянуть на таинства Подлунной матери. Сам Савельев вместе со жрецами высшего ранга взирал на представление со стороны бокового притвора. При виде горячо сопереживающей толпы презрительная усмешка искривила его лицо: «Что может уразуметь это людское стадо, способное только жрать, пить и творить себе подобных?»

Тем временем громко стонавшая Исида пыталась собрать останки мужа воедино, однако безуспешно. Утирая матери слезы, сын ее, Гор, произнес:

— Отец Осирис — солнце мертвых, я же — восходящий источник света.

При этих словах дружно затрубили шушан-удуры, к ним сразу же ритмично присоединились тамбуры, и ликующая толпа начала радостно славить новое лучезарное светило, ничего, как видно, за внешним символизмом культа не разглядев. Только Савельев да окружавшие его жрецы владели горькой истиной, что изувеченный Осирис являл собою божественное устремление, которое стараниями проклятого Тифона заблудшее людское племя разменяло на плотские радости. Не потому ли, не из-за грехов ли человеческих солнце не может принять живущих в свое лоно, а в состоянии лишь издали изливать благодатные флюида по ступеням двенадцати знаков зодиака?

«О Серкет, богиня-скорпион, где твое жало?»

Савельев вдруг явственно ощутил, что никчемное празднество это затянулось, и больше всего на свете захотелось ему снова заняться прерванной расшифровкой непонятных знаков, начертанных на массивной золотой плите, которую десять восходов тому назад нашли в древнем фундаменте храма Птаха в Мемфисе.

Тамошние жрецы, разуверясь в собственных силах, а также будучи наслышаны о способностях Юрия Павловича, обратились к нему за помощью — и не зря. Уже было ясно, что надпись касается легендарного основателя государства египетского первого фараона божественной династии святейшего Менеса. Однако не так интересен он сам, как помогавший ему, согласно преданиям, в этом деле великий маг и просветитель Гермес Трисмегист, которому было открыто столько, что до сих пор его считают богом мудрости Тотом. Говорят, что еще при жизни чародей вознесся на небо, однако, прежде чем уйти, он оставил Менесу нечто, сделавшее того необыкновенно могущественным.