Карнавал страха

– А теперь тихо! – выкрикнул советник Клее, пытаясь успокоить зал. – Тихо! Мы не будем травить человека и судить его толпой. Зал сразу успокоился, обвинители сели по местам. – Почти все, о чем вы говорите, – слухи, случайные и анекдотичные обвинения. Я не приму ни одного из заявлений к сведению, пока обвинитель не выйдет вперед, не назовет своего имени, адреса и занятия для того, чтобы занести все это в протокол.

Несколько криков «Я! Я назову!» перебили председателя. На трибуне появился секретарь, который обслуживал суд, делая всем знаки замолчать. Мсье Клее продолжил:

– Те, кто хочет выступить – «за» или «против» Доминика, – выходите вперед и встаньте в центральном проходе. Вы по очереди предстанете перед людьми, назовете себя и скажете то, что хотели сказать.

Горожане потянулись к центральному проходу.

Из темного проема ниши появился писец с большой амбарной книгой. С ним были два мальчика-пажа, которые несли маленькую скамейку и небольшой столик. Писец жестом показал им, куда поставить парту и стул, а потом положил на нее книгу и извлек из кармана чернильницу, уселся и приготовился записывать.

Очередь желавших дать показания уже почти достигала двери. Писец кивнул Совету, что готов к работе, и снова раздался голос Леонида Клее.

– Начнем без проволочек. Первый в очереди – выйди вперед, назови себя и скажи, о чем ты хочешь свидетельствовать.

К столу приблизился фермер. Он снял шляпу и стал нервно мять ее в руках.

– Имя, род, занятие? – спросил писец.

– Я Франсуа из рода Вердмейеров, крестьянин по своему занятию.

Заполнив необходимые графы, писец кивнул:

– Что вы хотите сообщить?

– Доминик приходит, чтобы забить моих коров и овец. Конечно, это его работа, тяжелая работа, но я заметил, что он убивает их медленно. Как будто ему нравится видеть боль и страх. Он убивает ножом и ударяет не меньше пяти раз, перед тем как убить.

– Следующий, – позвал писец, продолжая заполнять книгу.

Вперед выступила толстая женщина.

– Я Антуанетта из семьи Лондау, замужем за Мерионом. У меня десять детей. Я не видела, как мсье Доминик убивает – людей или животных, но он всегда груб с моими детьми. Я верю мальчику, остальным людям и этим уродам. Я верю, что он виновен.

Мария выслушала пятьдесят первых свидетелей, которые высказывали перед судом свои обвинения и подозрения. Только один человек защищал Доминика, и еще двое пытались доказать, что мясник никого не убивал. Но люди все шли и шли, смущенные и взволнованные, они рассказывали о своих страхах, и каждый прибавлял:

– Я сам не ссорился с Домиником, но уверен, что он виновен в преступлениях против горожан.

Через некоторое время Леонид Клее положил конец веренице свидетелей, крикнув:

– Все, кто считает, что Доминик виновен в преступлениях – убийствах, кражах, прелюбодеяниях, жестокости, грубости и тому подобном, о чем тут говорилось, пусть крикнут «да».

Крик был громким и дружным.

– Пусть теперь выскажутся те, кто считает, что мясник невиновен. Они должны сказать «нет».

Никто не проронил ни слова.

***

Мария, Моркасл и Л'Арис вместе шли по тюремному коридору.

– Я все еще не могу поверить в произошедшее, – заявил Моркасл, хлопая юриста по спине. – Я едва надеялся, что мы выберемся отсюда живыми, что нас не растерзает толпа, а оказалось, что мы победили.

Мария рассмеялась:

– Сначала они называют нас уродами и чужаками, а потом чуть не несут на руках и хвалят, как героев.

– Вы должны помнить, – счастливым голосом сказал Л'Арис, доставая из кармана ключи от камеры, – что горожан легко склонить в ту или иную сторону. Речь Марии и свидетельство мальчика заставили их проголосовать за то, что Доминик виновен. Кто-то один крикнул «да», а остальные последовали его примеру.

Юрист остановился возле камеры, в которой Мария и Моркасл провели ночь, и вставил ключ в замок. С клацаньем и скрежетом железная дверь отворилась, и Л'Арис сделал Моркаслу знак войти.

– Возьмите плащ. Фаэтон ждет на улице.

Кивнув, Моркасл сделал шаг вперед, но Мария, поеживаясь, остановилась на пороге. Она потрогала шершавую стену и сказала:

– Я не могу еще раз войти туда.

– Не беспокойся, Мария, – заметил Моркасл. – Приговорили Доминика, а не нас.

Мария прислонилась к стене и обратилась к юристу:

– А что означает приговор – «смерть в жизни»?

Л'Арис покачал головой, наблюдая за Моркаслом, который отряхивал от пыли свой плащ.

– Это…, это обычный приговор за любое серьезное преступление. Обычно он означает ссылку. Если горожанина подозревают в том, что он способен совершить страшное преступление, Л'Мораи избавляет себя от его присутствия.

– Вот как? – с гневом спросила Мария. – Ссылка? А если он снова явится к нам на холм? Л'Мораи будет жить в безопасности, а Карнавал?

– Нет-нет, все не так, – успокоил ее юрист, кладя ей руку на плечо. – До того как Совет вышлет его, они…, они получат доказательства, что он никому больше не причинит вреда.

– Что вы имеете в виду, говоря о «доказательствах»? – поинтересовалась Мария. – Цепи? Кандалы? Его изобьют или отрубят ему руки? Или что-то другое?

– Другое, – отозвался Л'Арис, когда в коридор вышел Моркасл.

– Я по-настоящему благодарен сыну мясника, – радостно произнес волшебник. – Я так и видел себя заточенным в этой камере до конца дней.

– Да, – радостно поддержал его юрист, с облегчением подхватывая другую тему. – Мы буквально всем обязаны этому мальчику. – Он вытащил из кармана свернутый кусок ткани и помахал им перед уродами. Ткань была куском простыни Марии с кровавыми отпечатками руки мясника. – Кроме мальчика, это было нашим единственным веским доказательством вины Доминика, но его было недостаточно, чтобы убедить Совет и толпу.

Моркасл взял платок из рук юриста и поцеловал его, а потом поднес к свету и покачал головой.

– Отпечаток такой бледный, что Совет едва смог рассмотреть его. – Он повертел ткань в руках и удивленно поднял брови. – А это что – на другой стороне?

– Кровь впиталась… – начал Л'Арис, пытаясь выхватить ткань у волшебника.

– Нет, подождите, – Моркасл оттолкнул руку юриста. Он всмотрелся в темный отпечаток на другой стороне простыни, на нем не хватало указательного пальца. Вот правильная сторона. А если это так, то у убийцы не хватало указательного пальца на левой руке. А у Доминика – увечье на правой!