Катерники

Капитан- лейтенант Федоров сблизился с «егерботами» до тридцати -сорока метров. Быстро созревал рассвет, выявляя на чужих высоких палубах осиные жала пушек и людей, копошащихся возле них. Моряки редко видели своих врагов так близко: лицом к лицу. Из-за торпед, привязанных к откидным тележкам на палубе катера, хлестнули очереди из личного оружия разведчиков, которые, наоборот, очутились в привычной обстановке ближнего стрелкового боя. Вся разница, что на берегу всегда находились окопы, ямки, либо складки местности, годные для укрытия. А палуба торпедных катеров была голой, ходовая рубка - фанерной…

Зачем командиру дивизиона понадобилось сближаться с превосходящими силами врага до пистолетного выстрела? Виктор Шленский догадался, в чем дело, только увидев, как цветные огоньки выстрелов ближних «егерботов» поднялись над мачтой Сто четырнадцатого, а дальние «егерботы» прекратили огонь из опасения поразить своих. Высокий борт вражеских сторожевых катеров создавал вокруг каждого из них «мертвую зону», куда их пушки стрелять не могли. Смелым броском Лихоманов и Шленский прорвались туда и на какой-то момент очутились в безопасности. Враги растерялись от такого нахальства, и этого мига оказалось достаточно, чтобы звено торпедных катеров прорвало кольцо окружения и скрылось в дыму.

Моторы засосали в отсек грубый искусственный туман, который бил но ноздрям и легким, раздирая их, как напильником. Малякшин, кашляя, все ждал победного окончания атаки. С его поста у среднего мотора через верхнее окно в палубе, которое называется «световой люк», был хорошо виден кусочек длинного тела торпеды, и ее неподвижность была обидной.

«Не удалась атака, - понял Малякшин, почувствовав, как накренился торпедный катер в крутом повороте.
– Вот если бы был жив Дмитров…»

Тут его вызвали в ходовую рубку. Старший лейтенант Шленский без всякого смущения от неудачи скомандовал осмотреться.

–  Пробоин много, но все надводные. Забиваем пробками. Двигатели в порядке. Топлива полных два бака, - перечислял Андрей, разглядывая море в сером дыму.

Пустое было море. За ложной завесой противника не оказалось транспортов. «Егерботы», подобно полицейским собакам - доберман-пинчерам, - уже рычали за кормой. Вот первый силуэт показался из дыма, тотчас залаяв пушками. Но Тучин и Филинов встретили его огнем, ударив точно по моторному отсеку. «Егербот» закачался без хода и, «Ахтунг! Ахтунг!», был тут же растерзан остальной сворой. В дыму и в суматохе погони враги приняли своего за подбитый торпедный катер.

Выскочив наверх для проверки бензоотсека, Малякшин увидел раннее солнце, мутным диском плававшее в чем-то сероватом и вонючем, вроде негашеной известки. В тумане было непонятно, куда спешили и зачем. Двигатели исходили свирепым криком, бешено вращая винты.

Капитан- лейтенант Федоров пока не мог своими ограниченными силами совладать с вражеским авангардом. Торпедные катера были окружены вторично, опять прорвались и опять не нашли целей. Кто же знал, что противник впервые применил новую схему защиты? При угрозе атаки торпедных катеров транспорты утыкались носом к берегу как можно ближе к своим береговым батареям. С моря их заслоняли крупные военные корабли, а передовой отряд «егерботов» действовал на значительном расстоянии в две-три мили. Как ни пытался Федоров произвести глубокий обход, ему не давали. Командир дивизиона понимал, что новый прорыв будет бессмыслен и гибелен, но противник, готовясь к решительной схватке, ждал именно прорыва. Почему бы ему не подыграть, а потом озадачить неожиданностью?

–  Шленский, как там у вас?
– спросил комдив в микрофон и услышал ответ:

–  Норма… Прием…

–  Не забыли еще ПСП? Цифровые значения?

В ПСП, то есть в «Правилах совместного плавания», имелась таблица сигналов, которую зубрят вроде таблицы умножения. Капитан-лейтенант Федоров имел в виду флаг «девять», подъем которого на мачте означает: «поворот все вдруг на обратный курс». Но сказать точнее по радиотелефону было нельзя, чтобы враг не догадался, как его собираются обманывать.

–  Вас понял, - отозвался Шленский.
– Исполню любой сигнал.

Третья атака выдалась самой кровавой, прежде всего потому, что, по замыслу комдива, она была ложной, но противнику ни в коем случае нельзя было показывать этого. На палубе между торпедами лежал убитый разведчик Бодрон.

Старшина второй статьи Степан Тучин был ранен. У него облипла штанина, хлюпало в сапоге, а боль пока не пришла.

–  Трунов! Давай коробку!
– то и дело рычал пулеметчик.

Вороненый ствол ДШК с ребрами воздушного охлаждения от перегрузки пошел сизыми разводами. Брызги от близких всплесков, попадая на ствол, вздувались пузырями и запекались солью, как плевки на каленом утюге.

–  Товарищ командир, вы ранены!
– заметил старшина группы мотористов Николай Рязанов, стоявший рядом со Шленским в ходовой рубке.

–  Молчи, - сквозь зубы отвечал старший лейтенант.
– Сейчас не до того…

«Егерботы» опять развернулись полукольцом и шли лоб в лоб. Их орудия и автоматические пушки сверкали беспрерывно, посылая трассы, блеклые при солнечном свете. Деревянные корпуса торпедных катеров, вздрагивая, принимали пули и осколки. На Сто четырнадцатом в районе бензоотсека показался дым. Андрей Малякшин тотчас выскочил из машины. Горели брезентовые чехлы торпедных аппаратов. Быстрее, пока не рванули бензобаки, старшина сгреб чехлы в охапку, сделал шаг к борту и тут же сообразил: за борт нельзя. Брезент может затянуть под винты и обломать их. Тогда Малякшин с грудой тлеющих чехлов побежал к корме. Вокруг него огневой метелью неслись снаряды и пули. Шаг, еще шаг, еще, и чехлы полетели за корму.

Над противником взвилась ракета. Крайние «егерботы», увеличив ход, начали замыкать кольцо.

Момент был критический, и тогда в наушниках шлемофона у Шленского раздалась команда:

–  Сигнал «девятка», повторяю: сигнал «девятка». Исполнить!

Шленский, крикнув: «Вас понял…», резко крутанул штурвал. Накренившись в сторону противника, торпедные катера с отвратительной медлительностью разворачивались. Сосредоточенный огонь противника устремился к беззащитным бортам.

–  Трунов! Давай еще коробку!
– снова потребовал старшина второй статьи Степан Тучин.

Радист не отозвался. «Нашел время стучать морзянкой на ключе?» - раздраженно подумал пулеметчик, соскочил за новой коробкой и тут первый раз охнул, наступив на промокшую от крови ногу.

Крупный снаряд, разворотив борт, ворвался в машинное отделение и громыхнул над головой юнги Николая Ткаченко. Уже потом установили, что он попал в дубовый угольник, соединяющий ребро катера с брусом подпалубного перекрытия. Ткаченко, отпрянув, поразился, что уцелел. Он видел, что старшина второй статьи Малякшин и Николай Рымарев лежат между моторами, что моторы яростно воют, крутятся - им хоть бы хны.

Юнга наклонился помочь, но Андрей Малякшин очухался сам. Он встал, мотая башкой, ощущая в ней некое затмение. Приложил к глазу ладонь. Ей было тепло и липко. Заслонил правый глаз и увидел другим рваную дыру в борту. Тогда прикрыл левый и убедился: глядят оба. В той рваной дыре виднелось кипящее море в частоколе падающих всплесков, которые были почему-то не белого, а багрового цвета. Между тем Николай Ткаченко помог Рымареву, увидел, что старшина в кровище, и вытащил у него из нижнего века здоровенную дубовую щепку. Малякшин смутился: зря только напугал ребят. Правда, из пальца тонкой струей била кровь, которая всего перепачкала, при падении было сломано ребро. Но все это были сущие пустяки, которые тут же забылись, когда моторы вдруг стали снижать обороты. Ощутив это по тембру грохота, старшина схватился за отвертку.