Казань

– «Ну, молодёжь! Что-то у Вас в руках ничего не держится!».

Поднимая свои спасительные бумаги, Платон невольно взглянул на перешагнувшую через рассыпанную охапку и стоящую уже к нему спиной, согнувшуюся к полу девушку, и в раз обомлел.

Она, стоя лицом к шкафу, не сгибая колен своих длиннющих слегка расставленных ножек, наклонилась низко к полу, собирая упавшие листы, при этом украдкой, скосив глаза, наблюдала через плечо за реакцией Платона. В этот момент уже совершенно оголились её ягодицы, плотно обтянутые белыми полупрозрачными трусиками, через которые явственно проступил цветной рельеф её девичьей чести. Платон от растерянности и изумления не отрывал от её заветного места своих жаждущих глаз, автоматически шаря при этом рукой по пустому полу, ища уже поднятые с него бумаги.

Главбух, удивившись такой сверх смелости и наглости молодой и круто начинающей сотрудницы, каким-то невнятным тембром сразу севшего голоса не то пропищала, не то проскрипела:

– «Розалия! Повернись!».

Та резко повернулась, словно спохватившись, при этом нарочно поддав ногой оставшуюся кипу бумаг в сторону Платона, как бы приглашая его себе в помощь. Тот на время полностью потерял дар речи и контроль над собой.

Не распрямляясь от нестерпимой натянутости в паху своих джинсов, согнувшись в поясе, он почти пополз на карачках, не касаясь руками пола, в направлении своей соблазнительницы, вызвав при этом прилив заливистого смеха у Главбуха.

Партнёры по несчастью, а скорее всего по счастью, начали приближаться друг к другу, то жадно и трепетно глядя глаза в глаза, то стеснительно отводя их на пол, то невольно глядя на интересные части тела нежданного партнёра. Глаза Платона невольно впились в её оголившуюся в декольте грудь с уже неожиданно быстро набухшими, почему-то коричневыми сосками. Она была, как многие теперешние шустрые девушки, которым есть, что показать, без бюстгальтера. Платон, оторопев, чуть ли не теряя сознание, в каком-то тумане, продолжил своё роковое движение, в конце концов, столкнувшись лбами с Розалией.

К тому времени, всё таки едва сдерживающая смех главбух, не выдержала и разродилась наконец-таки гомерическим хохотом, пытаясь прикрыть руками свой, пляшущий в гримасе, рот:

– «Ну…! Ну, Вы…и…даёте же!».

Столкновение и хохот вмиг вернули парочку к реальности.

Розалия резко прижала руку с кипой бумаг к груди и выпрямилась.

Платон также встал, невольно прикрывая свой пах также пачкой поднятых бумаг. Оба, раскрасневшись, опять впились в глаза друг друга.

Девушка оказалась почти такого же роста, что и Платон.

Они несколько мгновений молчали, взаимно наслаждаясь красотой, цветом и разрезом глаз друг друга. Затем смущённо обаятельные улыбки озарили их восторженные лица.

Розалия совершенно нежным и мелодичным голоском выдавила из себя:

– «Спасибо, Платон Петрович!» – при этом слегка присев, сделав что-то вроде книксена.

Она робко, медленно, но настойчиво жаждуще протянула свою длинную и узкую ладонь, с длинными, весьма нежными, изящными пальчиками, к бумагам, прикрывающим пах Платона.

От этого её вызывающего движения плоть Платона восстала так, что он уже не мог скрыть сути, происходящего в его штанах, действа.

Он вынужден был, с трудом сдерживая себя, резко отвернуться от Розалии и, прижав второй рукой уже смятый ворох бумаг к паху и слегка согнувшись, поплестись мелкими шажками на своё прежнее место.

Розалия, не останавливая своё колдовское действо, завораживающе-певучим голоском продолжила:

– «Давайте… я у Вас… поддержу! А то… отпадёт ещё!».

Всё ещё неостывшая от смеха Главбух, вновь закатилась хохотом, успев сквозь него схохмить:

– «Ну, что ты! Что? Теперь уж не отпадёт! Вон как, бедняжка, вцепился то!».

Тут уж засмеялись и виновники происходящего.

Это несколько разрядило обстановку и немного снизило половую напряжённость у Платона.

Садясь на стул, он положил бумаги на стол Главбуха, невольно сделав облегчительный выдох.

Та, завершив смех широкой, непрекращающейся улыбкой, взяла их, встала и передала все до одной Розалии со словами:

– «Во, как он их! Темпераментный мужчина!».

Та уже успела возвратить свою кипу бумаг на верхнюю полку высоченного шкафа и повернулась за второй.

Платон тут же отметил про себя, что и главбух – женщина в теле, с ещё сохранившейся стройностью, хотя уже и скрытой умеренной полнотой.

Но тут же он снова перевёл взгляд на Розалию, всё ещё победно улыбающуюся ему.

Его ею любование снова прервала главбух:

– «Ну, ладно! Мне всё ясно! Сейчас заполним приходный ордер на взнос наличных, и пойдёте в кассу, платить!».

Но кокетливо улыбаясь, добавила:

– «Можете пока здесь подождать!».

Розалия сразу же расплылась в немного застенчивой улыбке, слегка отвернувшись в сторону, скрывая её и невольно потирая при этом ушибленный лоб. Платон машинально тоже провёл рукой по, теперь слегка в испарине от прошедшего напряжения, лбу, потирая ушибленное место.

Главбух и теперь не могла удержаться, наблюдая картину взаимного влюбления молоденькой девушки и зрелого мужчины, и с видимой завистью прокомментировала, кивая головой и показывая рукой на лоб Платона:

– «Ну, теперь Вы породнитесь! Есть примета такая! После такого удара-то! Вы, Платон Петрович, взяли девушку прямо на таран!».

Платон, усмехаясь, сам себе, мысленно, заметил: Если бы! Конечно, я её с удовольствием бы взял, прям на свой таран! И ещё как?!

Но его заветные мысли снова перебила Главбух, продолжая свою неоконченно навязчивую мысль:

– «Чешется, небось?!».

Платон, всё ещё не расставшись с мыслями о таране, искренне, не поняв вопроса, в силу своей задумчивости о Розалии, невольно переспросил:

– «Где чешется?!».

Главбух, удивлённая таким наивным вопросом Платона, чуть приоткрыла рот, невольно сделав в диалоге паузу из-за сбившегося от удивления на такую прямоту дыхания.

Розалия радостно прыснула со смеха, закрывая рукой рот и совсем отворачиваясь к окнам.

Она была безумно рада, что её чары так быстро и надёжно сработали, околдовав московского гостя.

Платон, в начале не поняв причину её смеха, невольно опустил руку, задержав её в районе паха, как бы поправляя джинсы.