Казарма

(Никогда не забуду, как однажды, месяца два спустя, я поздним вечером оформлял в ротной канцелярии, являющейся кабинетом офицеров роты, стенгазету, когда заявился в изрядном подпитии Наседкин. Мы в подобных случаях уже догадывались, что он опять передрался со своей половиной и будет ночевать в казарме. Он дал мне пару советов, как мне рисовать, приказал закругляться побыстрее, посидел на стуле, поикал. Потом вдруг ему в голову вскочила идея навести в канцелярии марафет. Он кликнул дневального, открыл в стене потайной ящик и велел вынести из него прочь накопившийся "хлам". Парнишка начал вынимать из тайника разнокалиберные водочные, винные и пивные бутылки, в которых бултыхалась какая-то странная жидкость. Не сразу я понял, что это, а когда понял, то поразился безразмерности бесстыдства старлея. Это животное, оказывается, пьянствуя в канцелярии, мочилось в опорожненные бутылки и складировало их в тайнике - то-то здесь постоянно странный запах чувствовался. Но поражало не столько то, что взрослый цивилизованный человек так омерзительно поган, сколько то, что он не скрывает этого, не считает нужным скрывать. Или он вообще нас за людей не считал?.. )

Итак, старший лейтенант Наседкин, Чао, как станем мы его называть, с каким-то наслаждением хищника во взоре оглядел рекрутов и произнёс не совсем твёрдым языком краткую, но прочувствованную речь:

– Ну, что, осколки, прощай свобода? Кха!..

Первые слова выговорил он вполне спокойно, с усмешкой, какой-то даже снисходительно-добродушной, но затем неожиданно завозбуждался, закричал, и от этого речь его начала странно прерываться, между словами из горла его вдруг вырывался неожиданный звук - кха!
– нечто среднее между кашлем и смешком.

– Здесь вам не дом родной - кха!
– и мамочку забудьте! У меня чтоб дисциплина была - кха! И особенно для тех, кто пеньки, говорю - кха!
– если кого увижу, кто в казарме курит - кха!
– убью! Я что, должен из-за вас замечания от командира - кха!
– выслушивать? Нет, осколки, у меня разговор короткий - кха! Раз и - чао!..

Легко представить себе, с каким недоумением и даже ошарашенностью слушали мы этот бред непроспавшегося человека. Некоторые ребята, в задней шеренге, пожизнерадостнее, даже прыскали в кулак, еле сдерживая себя, чтобы не зареготать. Но весёлого было мало...

Однако пока размышлять оказалось некогда. Вперёд выступил старшина, и началась акробатика. Задача состояла в следующем: по команде мы должны за считанные секунды сдёрнуть с себя форму, всю её аккуратненько, в определённом порядке сложить на табуретки, что стояли в проходе перед каждой койкой, рядом точно по линеечке выставить сапоги, красиво намотав на голенища портянки, расстелить постель, нырнуть под одеяло и затихнуть.

Когда Якушев отрубил: "А-а-атбой!" - началось светопреставление. Мне потом, позже, когда у всех нас появилась уже муштровая сноровка, доводилось со стороны не раз наблюдать подобные спектакли, но даже и тогда зрелище впечатляло. А уж в первый день, действительно, всё это смотрелось настоящим цирком. Толкотня, вскрики, матюги вполголоса, охи, ахи, мельтешня рук, ног, прыжки на второй ярус, кто-то вдруг сорвался, смачно грохнулся в проход...

Но только наступила какая-никакая тишина и "последний из могикан" замаскировался в простынях - жестяной голос старшины приказал:

– Рота-а-а!.. Па-а-адъем!

Кино закрутилось в обратную сторону.

Для первого дня службы Якушев нас великодушно пожалел - только три раза мы совершили подъём и четырежды операцию "отбой". Нескольких лысых рекрутов, самых медлительных и невезучих, отправили мыть полы (потом мы очень скоро научимся произносить это слово так: пола), а мы, остальные, счастливчики, наконец-то были допущены на сладчайшее свидание с дядюшкой Морфеем.

Только я вознамерился, вытянув резиновые конечности, помечтать, подумать, сформулировать почётче своё отношение к новой обстановке, как кто-то неумолимый плотно прихлопнул меня мягкой толстой периной и быстренько придушил.

Я упал в сон, как в беспамятство.

Глава II

Самые сладкие сны за всю мою прежнюю и оставшуюся жизнь снились мне, наверное, в армии, в том числе и в первую ночь. А может, так просто кажется из-за того, что побудка в казарме совершалась в самую несусветную рань, и поэтому сон, прерванный на самом интересном месте, ещё долго помнился.

Из всех казарменных снов, вернее, сюжетов, наиболее ярко зафиксировались в памяти два. Притом первый из них - я просыпаюсь дома, в своей мягкой постели, за открытым окном клубится солнечный свет и где-то в отдалении упоённо голосит петух, я тянусь-потягиваюсь и жду, когда мама из кухни позовет меня завтракать - буквально преследовал меня. Этот незатейливый сюжет поначалу прилетал в мой сон раз, а то и два в неделю. И потом, встряхнувшись в пять сорок пять утра от мерзкого рёва старшины или дежурного по роте, я в первые секунды особенно остро ощущал нелепость и неестественность своего нового существования в действительности.

Второй же сонный сюжет сверкнул в армейские ночи лишь однажды, месяца через три после начала службы, но он действительно сверкнул, как вспышка выстрела в ночи, и отпечатался в памяти навечно. Хотя в общем-то ничего, казалось бы, особенного. Просто приснилось, что мне вдруг присвоено офицерское звание - младшего лейтенанта. И вот во сне я якобы примериваю в каком-то ателье только что сшитую новую форму - шинель со звездочкой на каждом погоне, офицерскую шапку с кокардой... И вот меня, спящего, как-то отстранённо, где-то там, в некоем бодрствующем секторе мозга поразили глубина и температура ощущаемого мною же во сне счастья. Если я был в своей жизни всего лишь три-четыре мгновения счастлив по-настоящему, до пароксизмов души, то одно из этих мгновений - сон про то, как я из рядового бесправного салабона, грязного, смертельно уставшего, голодного, превратился в офицера. То же самое, вероятно, испытала сказочная Золушка, став в единый миг принцессой.

Не раз потом в иные тяжёлые минуты я, улучив момент, крепко склеивал веки и нырял в глубины своего подсознания, чтобы хотя бы в слабом отражении и на мизерную секунду вернуть ощущения того фантастического желанного сна. Как же невыносимо было бы жить на этом свете, не будь у человека возможности время от времени совершать побег от реальности в пространства памяти и воображения, в свой внутренний суверенный мир!..

В первые три недели службы мы проходили так называемый курс молодого бойца. Хотя сразу надо сказать, что слова "боец", "воин", "солдат", "защитник Родины", в общем-то, не очень подходят к стройбатовцу, сапёру, но из песни, как известно, слова не выкинешь.

Таким образом, три недели мы могли особо не волноваться. А причины для волнений имелись. Мы с Витькой Хановым всё боялись, что нас могут разлучить, раскидать по разным ротам, а то и полкам. Да к тому же весьма тревожили мысли о предстоящей встрече со стариками - как-то удастся сохранить своё достоинство, не унизиться, не уступить страху? Эти опасения, можно было догадаться, имели под собою реальную почву. Командиры взводов и старшина настойчиво инструктировали нас, к примеру, чтобы мы из казармы без нужды не высовывались, а если по нужде и особенно ночью, то обязательно в сопровождении дежурного по роте (что, конечно, нереально - сержант не мог всю ночь напролет бегать с нами через весь плац в туалет), или по крайней мере группой и обязательно без шапок и ремней. Подобные инструктажи спокойствия нам, естественно, не добавляли.

Правда, в эти первые дни пока особых инцидентов не случалось. Как я потом понял, даже самые блатные из блатных старослужащих знали, что за обиженного новобранца, который, во-первых, ещё не постиг законы новой жизни и по дурости может пожаловаться на обидчика офицеру, а во-вторых, за которого головой отвечают сержанты и старшина учебной роты, за этого обиженного рекрутика можно нешуточно схлопотать.

Зато инцидент случился неожиданно со мной и по моей вине внутри нашего изолированного мирка 5-й роты. Примерно на четвёртый день службы, когда вечером завертелась очередная, становящаяся уже привычной, карусель "подъёма-отбоя", я решил слегка взбунтоваться.