Кистепёрые

Глава 12

В пространстве на фоне синего неба вспыхнула надпись Exit, я мысленно кликнул, прекрасный мир исчез, я вздохнул в своём кабинете, что выглядит ещё менее реальным и скучным, чем нарисованные нами лес и речка.

Но когда вышел в коридор, из общего зала донеслись мощные голоса:

– Мы пьём за яростных, за неспокойных, За презревших грошовый уют, Вьётся по ветру Весёлый Роджер, Люди Флинта песенку поют!

«Тоже неандертальцы», – подумал я с отвращением. С возрастом неандертальство испаряется даже из неандерталов, но есть экземпляры, что остаются под властью вообще орангутанности. К счастью, такие все в сфере искусства, вот пусть там и пляшут, и хэйтерят, лишь бы в науку или политику не лезли.

Но, увы, лезут.

Я распахнул ногой дверь, я же шеф, должен выглядеть злым и брутальным, оглядел их исподлобья свирепым взглядом. Все сразу притихли, на столе остатки пиццы на бумажных тарелках, ради экономии времени не спускаются в кафешку, а заказывают еду с доставкой, вина и пива нет.

Я смягчил злое выражение на просто отечески строгое.

– «Алкому» ещё не пропили?

– «Алкома», – ответил Невдалый истово, – наше всё!.. А вам, шеф, полезно погружаться в байму. Выныриваете устатый, но свежий, как английский огурчик, что вообще-то муромский. И молодеете, будто через растяжку кожи прошли.

– Не заговаривай зубы, – оборвал я. – Почему не доложил, что уже и за Скалами Ночи заполнил живностью, а за рекой разместил три деревни?

Он вздрогнул, пролепетал потерянно:

– Это не я…

– А кто, – начал было я грозно и осёкся.

Улыбки у всех померкли, «Алкома» делает всё то, что замыслили, много быстрее нас, делает даже ярче и богаче, это здорово, но как-то шерсть поднимается по всему телу, когда начинаешь думать, что натворит дальше, а мы, люди, обязательно над таким ломаем головы, словно без сладкого ужаса никак нет кайфа.

Да, мы придумали, но придумки не оформились в законченные формы, а потом отступили вглыбь, дел всегда много, неотложка давит, вытесняет, всё погребается под толстым слоем сегодняшнести, а вот «Алкома» вытащила, отсеяла шелуху, уже понимает, что в придуманном виде ни в какие ворота, потому очищенную, как ядрышко ореха, мысль раскрасила и разместила в самом оптимальном месте.

«Если так пойдёт, – мелькнула тоскливая мысль, – даже масштабные баймы сможет делать один человек. А остальных куда? А кто-то брякает несусветную дурость, что таксистам и парикмахерам тоже найдём новую и увлекательную работу в нашем богатом обществе. Ну, разве что в крематории?»

«Алкома» пока что подчиняется нашим установкам, что вообще установки ещё кистепёрой рыбы, а то и, страшно подумать, евглены зелёной.

– Никому ни слова, – повторил я. – У самого волосы дыбом. Мы не мальчишки, что вот сразу всех счастливыми, всем по гарему и по два раба в личную собственность.

Он сказал со вздохом:

– Да, мы уже битые. А на вас, шеф, уже и клейма негде ставить. Так что делать, как наивно вопрошал ещё Чернышевский?

– Пока ничего, – ответил я нервно. – Сперва поймём сами. «Алкома» сознанием не обладает, это понятно изначально по закону яректизма. Но мощь растёт по Курцвейлу, сперва выполняла наши команды с клавы, потом с голоса, а сейчас начинает смутно реагировать и на то, о чём думаем часто и достаточно отчётливо. Значит, пока что поставим фильтр…

– Обойдёт, – ответил он моментально, словно уже продумывал такой вариант. – Для неё уже сейчас не существует никаких блоков. А завтра…

– Тогда объясни, – велел я, – что выполнять нужно только команды голосом. Они принадлежат нам, людям, а мысли, чувства и желания пролезают чаще всего от древних примитивных структур организма, где намешано всего-всего, в том числе и очень нехорошего, что может разрушить и её, а это нецелесообразно. Такое поймёт и примет.

– У неё нет инстинкта самосохранения, – напомнил он.

– Это базовое, – согласился я, – но прививать ей такое нельзя, а то поспешит уничтожить нас как можно быстрее. Человек вообще угроза всему на свете!

– К счастью, – сказал он, – инстинкт сложная штука, чтоб так вот, с ходу… Хотя если хорошо просчитать, то…

Я рыкнул:

– Умолкни!.. Даже не думай.

Он подумал, сказал нерешительно:

– Нейроинтерфейс… Страшновато. Я бы предпочёл терапию, а то хирургия как бы последнее средство.

– Останемся ли людьми?

Он посмотрел чистыми и честнейшими глазами фанатика.

– А надо ли?.. Человек гнусная тварь, как бы мы себя ни возносили. Чехов сказал, нужно чистить себя даже внутрях.

Я сказал предостерегающе:

– Что чистить? Соскрёбывать не будем даже дерьмо на сосудах. Так, вдруг пригодится, мало ли что впереди.

– А кистепёрость?

– Отодвинем, – сказал я с нажимом, – в дальний тёмный чуланчик. Под пыльные мешки.

– Чтоб сама склеила ласты?

Я покачал головой.

– Пригодится, если вдруг спираль забросит в каменный век. Но, думаю, никакого каменного и даже Средневековья… Либо мгновенный распад на нейтроны и протоны, либо мы в дамках. В смысле, короли Вселенной Мордора.

Он сказал с подъёмом:

– Ставлю на императорство всех вселенных в мегавселенных Гигамира!

– Ну да, – сказал я с горьким сарказмом, – это же так мало – быть всего лишь королями нашей крохотной Вселеннушки.

Он ухмыльнулся, но получилось вымученно и очень невесело.

Наш гигантский арифмометр, который назвали «Алкомой», относится к последней версии, обученной работать при комнатной температуре. Это сразу сняло столько ограничений, что сейчас их поспешно строят по всему миру, а открытый код позволяет делать приложения и посторонним разработчикам.

Так что не мы, так кто-то ещё откроет дверь в бездну, куда засосёт весь мир. Это неизбежно, как вообще неизбежен прогресс, смена сезонов года и усложнение Вселенной.

Потому, сцепив зубы, просто работаем и стараемся не думать о том, что ждёт по ту сторону Барьера, как некоторые называют сингулярность, после которой человечество уже не будет человечеством.

За следующую неделю, пока усиленно работали над аддонами и апгрейдами, в байме появились ещё десяток локаций и с полсотни новых данжей, которых мы вроде бы не делали… хотя, похоже, делали, почерк наш.