Кистепёрые

Я снова окинул взглядом стол от столешницы до ножек. Да, есть что-то в нём эдакое, хотя цвет и все пропорции прежние. Но нечто неандертальское в нас говорит пугливо, что изменения есть, и очень тревожные.

– Пока не представляю, – ответил я и сам ощутил, что в голосе позвучала тревожная нотка. – Что с ним?

Он снова посмотрел по сторонам и почти прошептал:

– Я вчера засиделся над новыми возможностями, что дают нам мощности «Алкомы», пытался понять, как можно использовать ещё, а когда уже совсем одурел под утро, вдруг вспомнил, как ты сказал, что раз сама набирает себе кубиты, то, в конце концов, вберёт в себя всю Вселенную!

Я отмахнулся.

– Была просто игра ума. Триллионы триллионов лет понадобятся… даже если такое вообще возможно.

Он снова огляделся, сгорбился и прошептал пугливо:

– Оказывается, возможно. Ты, шеф, гений!.. Брякнул, не подумав, а идея-то гениальная. Наверное, спьяну?.. Или ты аутист какой-то особенный?

Я насторожился, взглянул исподлобья.

– Говори.

Он пояснил торопливо, словно ворующая зерно из колхозного амбара худая мышь:

– Возможности «Алкомы» теперь ваще не охватить нашим разумом, хотя сами и сотворили. Впрочем, когда люди делают иначе? Потом привыкаем, говорим, что так и задумано. Вот я, когда уже засыпал за столом, а в голове вообще тьма и египетские будни, вспомнил тебя, не к ночи будь сказано, и как-то вот вдруг увидел, как изменить код этого вот… ну, из чего стол. Мысленно, шеф, мысленно! Если в одном только месте подправить алгоритм всего на два знака…

Я охнул.

– Рехнулся?

– Шеф, – сказал он виновато, – когда устаёшь, как гетман Сирко на галере, в голову чего только не прёт!.. Безумно, сам знаю, но в минуту помутнения подставил вместо формулы пластмассы уравнение кедра, там почти совпадающие цифры, только разные, остальные параметры насчёт формы, веса и цвета не трогал. А когда и как изменилось, даже не заметил. Пахал до утра, а когда в коридоре затопали Лысенко и Невдалый, эти качки что брабанские кони Пржевальского, скоро пол придётся менять, вдруг понял, что структура стола уже какая-то не совсем, столешница не протёрта моими натруженными локтями.

Я не двигался, похолодевший и застывший, наконец с трудом проговорил дёргающимся голосом:

– Кусочек на анализ… Если в самом деле древесина заменила пластмассу…

Он вздохнул, переступил с ноги на ногу.

– Но вдруг?

Я ответил тем же шёпотом:

– Никому ни слова. Господи, за что столько всего?.. Нельзя обезьянам гранаты!.. А нам целый арсенал!

– А гранаты ядерные, – сказал он и сильно вздрогнул, словно оказался на морозе под сильным ветром. – И без предохранителей от дураков и гениев. Шеф, куда нас занесло?

Я стиснул себя в кулак, помолчал, тяжело и страшно, смотрит с ожиданием, проговорил с усилием, шеф должен излучать оптимизм:

– Несёт нас необязательно к большому и страшному водопаду, как сами себя пугаем. Не для того Вселенная проклюнулась из Праатома… или что там было. Не может всё вот так, как кричат алармисты, раздрызгнуться вщент.

– А вдруг?

Я сказал с усилием:

– Будем верить, что это не конец, а начало, как сказал всегда злой и растрёпанный Тертуллиан.

– Начало, – пробормотал он тоскливо и загнанно, как те, которых пристреливают, – чего, шеф, начало?.. Ты ж футуролог?

Я перевёл дыхание, сердце колотится часто, но без боли, что удивительно, а страх вообще-то хорошо, адреналинит, полезно, как говорят всякие коучи, неграмотные, зато их много.

– Увидим, – ответил я с усилием. – Хорошо бы в самом деле узреть… а то и поучаствовать.

– Если допустят.

– Если допустят, – согласился я. – Мы такие, всё умеем. Можем копать, можем не копать.

Он пробормотал:

– Уже началось, шеф. Только к добру ли… Ты заметил, что смотришься… ну, как бы моложе?.. И стал злее?

Я ответил нехотя:

– Насчёт злее не знаю, но вчера перед сном сотку выжал. С ума сойти, никогда такой вес не брал, только мечтал с детства!.. Но молчи, молчи!.. Боюсь, можем изменять не только себя, что и страшно.

Он указал взглядом на стол.

– Уже. Человеки чем не столы?.. Только чуть сложнее. Но не так уж, чтобы намного. Я уже боюсь шевельнуться. Мы как слоны в посудной, только теперь весь мир лавка с тонким фарфором.

– Вот и застынь, – велел я. – Даже не думай!.. Или думай о бабах, «Алкоме» это неинтересно.

– И чем буду отличаться от таксиста?

– Для неё мы все таксисты, – сказал я. – А то и хламидомонады. С чего ты решил заменить чёрный пластик?

Он дёрнулся.

– Да так просто, от усталости!.. Не надо гадостных намёков, не галактический Госдеп! Когда совсем уж, чего только в голову не лезет. Хорошо, Навуходоносором себя не вообразил!

Я пробормотал:

– А было бы здорово… Тебя тоже жалко, зато для науки материал… Гм, больше ни ангстрема из установленного партией и правительством коридора. А мы ещё и заузим по мудрому совету Фёдора Михайловича.

Он зябко передёрнул плечами.

– Да уж… Раньше ходил и боялся, а теперь будто на американских горках играю в русскую рулетку.

– Вошли, – пояснил я, – в постцивилизацию. Вернее, вбежали, но ещё не поняли, куда и зачем. Выживут самые тупые, а ещё самые занятые делом, что ничего не увидят, кроме работы.

– Намёк понял, – пробормотал он. – Пошёл выживать.

Глава 13

После его ухода я выждал с минуту, сердце колотится, как и раньше, но по-прежнему без боли под левой лопаткой и в грудине. Вышел в коридор, огляделся, стараясь делать это незаметно для окружающих. А увидят, пусть думают, высматриваю, где пора делать ремонт, шеф обязан следить и за такими вещами.

Худерман и Невдалый, те ещё экстремисты, не могут устоять перед возможностями, запустили пару энпээсов в реальный мир, наделив их тактильными характеристиками, теперь следят за каждым их шагом, но громко и не моргнув глазом уверяют, что ни на что не отвлекаются.

Может быть, Жанетта тоже энпээс, Худерман мог такое сотворить, как только «Алкома» нарастила мощь и привлекла достаточно кубитов для обсчёта, а что помалкивает, то понятно, я нанимал всех для работы над баймой, а не.

Вообще-то «Алкома» в самом деле уже давно позволяет себе создавать энпээсов, ничем не отличающихся от человека, слепленного эволюцией из того, что было. Разница лишь в том, что в энпээсах нет триллионов бактерий и микробов, что живут как в кишечнике, так и во всех частях тела, даже в нервах, глазных яблоках и мозгу.

Один умник как-то запустил в мир идею, что человек не просто симбиоз с живущими в нём микроорганизмами, но они и есть он, человек мыслящий, а остальное просто ходячее мясо, в котором они живут и развиваются.

Ладно, увидим. Пока что энпээсы выгодно отличаются хотя бы тем, что не загаживают природу отходами жизнедеятельности. И вообще, для них не нужно выращивать огромные стада коров, осваивать новые посевные площади, достаточно простого электричества, а от ветряных или атомных девайсов – без разницы.