Клетка

— Ага, я вижу. Жди здесь.

И она оставляет меня в спальне, спускаясь на первый этаж. Я же пытаюсь побороть дикую слабость, чтобы хотя бы не выглядеть такой развалиной, какой себя ощущаю. Через пять минут у меня перестают дрожать руки и ноги, а позже, несмотря на голод, я снова засыпаю. Но в этот раз мой сон некрепкий, и когда Василиса приносит бульон, я просыпаюсь.

— Ты сам, или помочь? — она ставит небольшую миску на прикроватную тумбочку.

— Я же не парализованный, — ворчливо замечаю, хотя представив картину, как Васька кормит меня, я готов облить себе грудь и ноги.

— Ещё бы чуть-чуть, и стал, — она опускает ложку в миску и поднимается, подойдя к окну. — Небезопасно было трахаться с такими травмами.

— Да, — беру бульон и аккуратно начинаю есть. Ни хлеба, ни сухарей, но даже так мне безумно вкусно. — Небезопасно, но я готов был рискнуть.

— И как оно тебе теперь?

— Василиса… — она не оборачивается ко мне, поэтому продолжаю говорить с её спиной. — Лисенок?

— Не называй меня так! — её плечи напрягаются, а мне хочется обнять её и сжать руками так крепко, чтобы взвизгнула. — Это прозвище для тех, кому не всё равно.

— Посмотри на меня, малыш, — я успеваю съесть ещё две ложки бульона, прежде чем вижу её лицо. До этого я был так рад её видеть, а потом мне вообще было не до окружающей обстановки, но теперь я замечаю темные круги под глазами и осунувшееся бледное лицо. Может быть, это лишь моё желание, но, кажется, её глаза блестят от непролитых слез. — Я не спал с ней, Вась.

— Это уже не имеет никакого значения. Между нами всё кончено.

Она скрещивает руки на груди в защитном жесте, но я лишь качаю головой.

— Если всё так, тогда что ты здесь делаешь? — я не улыбаюсь, наоборот, настороженно и внимательно слежу за любыми изменениями в лице и жестах девушки. Поэтому, когда её рука нервно дергается к шее, прижимая пальцы к впадинке между ключицами, понимаю, что Вася избегает открывать мне правду.

— Я приехала забрать свои оставшиеся вещи и нашла тебя в лихорадочном бреду.

— Ну и что? Могла бы вызвать скорую и уехать.

— Не могла, — Василиса опускает руки и отводит взгляд, избегая смотреть мне в лицо. — Я же не бесчувственная сука, какой ты меня считаешь.

— Я никогда… — но быстро осекаюсь, вспоминая, что высказал ей в клубе. — Василиса, я никогда не думал так, как наговорил тебе в тот вечер.

— Это уже не важно. Я рада, что тебе лучше, если хочешь, я ещё сегодня останусь, чтобы помочь тебе, а завтра уеду.

— Василиса… — порываюсь встать, но тут же осознаю, насколько нелепо я выгляжу голышом. — Останься не только до завтра. Пожалуйста.

— Я не могу, — она обхватывает себя руками, словно замерзает, а мне становится холодно от осознания, что я сам всё разрушил между нами.

Глава 21

Сложно ненавидеть, когда едва не теряешь любимого человека. Я не смогла, несмотря на всю боль, которую он причинил мне. И сейчас я смотрю на мужчину, что растянулся на кровати, и не могу поверить, что он жив и почти здоров. Он уже не выглядит таким бледным, каким был вчера, да и в сознании полностью, умудряется даже перечить на каждом шагу.

Я не могу остаться, но и найти в себе силы уйти тоже не могу. Лучше бы он был здоров, когда я приехала за вещами, лучше бы его вообще не было дома. Но нет, первое, что я увидела, зайдя в спальню: это мечущегося по кровати и кричащего от боли Ворошилова. И просто не смогла, не смогла его бросить.

Вот и сейчас, рассматривая измученного болезнью мужчину, у меня ноги не идут на выход. Но он причинил столько боли, что и забыть её я не могу. Не могу, потому что проревела всю оставшуюся ночь и утро напролет.

— Василиса… — поднимаю глаза на мужчину, что сидит на краю кровати. — Я прошу тебя.

— Не надо, — каждый раз, закрывая глаза, я вижу его в VIP-комнате клуба, полураздетым на смятой кровати. — Не надо просить о том, что не можешь обещать.

— Я не могу отпустить тебя.

— Но лишь до очередного раза? Потом снова будут оскорбления и мелочная месть.

— Тебе ведь было больно? — его взгляд становится таким цепким, что я просто не могу отвернуться.

— Да.

— Вот и мне больно от твоего выбора, — он, опираясь на спинку кровати, вновь поднимается на ноги. Сейчас в одном лишь полотенце на бедрах он мог бы выглядеть как Аполлон, если бы ни ужасные синяки от сломанных ребер.

— Я лишь просила один раз, Саша, всего один, чтобы я могла освободиться и быть с тобой.

— Я не могу видеть тебя с другими. Как ты не поймешь, что я с ума схожу от ревности? — он оказывается рядом, опуская руки мне на плечи.

— А как ты не понимаешь, что я не могу быть ещё кому-то обязанной?

— Василиса, разве ты не понимаешь, что за такие деньги никто не отстанет от тебя после одного раза?

— Что ты хочешь этим сказать?

— Лишь то, что ты всё равно осталась должна, но теперь этому хмырю, и должна не деньги, а своё тело.

— Почему тебе это так важно?

— Да потому, что я люблю тебя, — он отворачивается, пряча от меня свои глаза.

— Что? — мой голос садится, а в горле появляется ком.

— Что слышала, — он ещё и отходит, возвращаясь к кровати, и опускается на подушки, прикрывая рукой лицо.

— Нет, будь любезен повторить, что ты только что сказал.

— Зачем? Для тебя это ничего не значит и не значило, — его равнодушный тон просто взрывает мою нервную систему, и, чтобы не наброситься на него с кулаками, помня о болезни и сломанных ребрах, я лишь цежу сквозь сжатые зубы:

— Ты не имеешь никакого морального права судить меня, Мамба. Тем более решать, что для меня имеет значение, а что нет.

— А ты потеряла моральное право что-либо требовать от меня.

— Вижу, что ты окончательно пришел в себя, — мои глаза снова начинает щипать от слез обиды. — Так что я могу с чистой совестью уехать отсюда.

— С чистой совестью?! — он так резко садится, что морщится от боли. — Разве у шлюх она бывает чистой? Да и вообще, бывает ли у них совесть?

— Намного больше, чем у некоторых лицемерных мужчин.