Клин клином
Шрифт:
— И далеко?
— Да не близко. В тёплые края.
— Завидую. А когда вернёшься?
— Сам не знаю. Может, через пару дней, может, задержусь на несколько недель, а то и месяцев. Скорей всего, через неделю-другую наведаюсь на денёк в Варшаву и снова укачу.
Я молчала — уж очень такой оборот мне не понравился. Как его понимать? Хочет порвать со мной? Не решается сказать напрямик?
— А как вернёшься, что тогда?.. — осторожно закинула я удочку.
— А как вернусь, немедленно позвоню, и уж тогда-то, смею надеяться, мы встретимся. Откровенно говоря, иной раз чувствуешь себя как выжатый лимон, тоскуешь по нормальной жизни
— Я думала, ты на прощание скажешь что-нибудь обнадёживающее.
— Разве я не сказал?
— Не вижу в твоих планах места лично для себя.
— А мне всегда казалось, что женщины отличаются сообразительностью. По-моему, чего уж яснее: мечтаю располагать наконец временем на житейские удовольствия и личную жизнь…
— Стало быть, я отношусь к удовольствиям?
— Разумеется. Не к обязанностям же.
— И на том спасибо. Жаль только, что все отодвигается в прекрасную даль.
— Ничего не поделать. Работа такая, что собой не располагаешь, принадлежишь, так сказать, отечеству. Но я не жалуюсь, мне моя служба по душе.
Нет, на окончательный разрыв не похоже. Голос такой проникновенный, убедительный… Словно от чистого сердца говорит. А ведь врёт, доподлинно знаю, что врёт. Никуда он не выезжает, ни в какую командировку. У меня прямо язык зачесался выложить ему все начистоту.
— Извини, мне действительно пора. Если успею, позвоню.
Бросив трубку, я выскочила из дому. “Кармен” скоро закончится, ещё только последние новости — и отбой! Такси у подъезда, рога трубят, вперёд!
На всякий случай я принарядилась в старьё, изменившее мою фигуру до неузнаваемости. Кто знает, что может меня ожидать, учитывая тот факт, что я никогда, сколько помнится, не владела событиями, которые сама же и выпускала из бутылки. Итак, я выскочила из дому и взяла след.
Здание радиопрограмм имеет, к счастью, только один выход, но, к несчастью, припарковаться там негде. Мне нужно было найти место незаметное, укромное. С таксистом у меня установилось полное взаимопонимание, он не только подчинялся моим требованиям, но и сам проявлял инициативу. Какое-то время мы раскатывали с ним взад-вперёд по улице в диапазоне нескольких десятков метров, выбирая себе уголок по вкусу. Наконец устроились в отличном укрытии, зато далеко от выхода. Меня это немного тревожило, в темноте ничего не стоило его и проморгать. Кроме нас, на стоянке не было ни одной машины.
Ждали мы целую вечность. Косматая колючая шапка доставляла мне страдания пуще тернового венца. Я курила сигарету за сигаретой и таращилась в темноту, пока перед глазами не поплыли круги.
— Так недолго и косоглазой стать, — буркнула я водителю, сопереживающему мне уже всей душой. Он обернулся ко мне.
— Знаете, у меня тоже в глазах рябит. Далековато стоим. Но ближе нельзя, обнаружим себя.
Он снова уставился в темноту и вдруг глухо вскрикнул:
— Атас! Кто-то вышел!
— Где?
— Вон там! Глядите, ноги! Вон у того сугроба маячат!
И правда, на фоне снежного заноса темнела мужская фигура, вышагивавшая туда и обратно.
— Что это он делает? — удивился водитель. — Решил в такую пору размяться?
— Ждёт машину, наверное, она опаздывает. Знать бы, тот ли это тип, который мне нужен.
— Теперь-то
уж не разглядите, темень вон какая.— Ну ладно, подождём и мы.
Спустя несколько минут из-за угла вынырнула “Варшава” и подрулила к подъезду. Тёмная фигура вскользнула в неё, и машина покатила прочь. Мы двинули следом, как только она скрылась за углом.
Опустевший в такую пору город — не самое идеальное место для слежки. Но я и так знала, куда они едут. Приблизились мы к ним лишь на Замковой площади. Вырулили на Свентоянскую и обнаружили, что они сворачивают в Запецек.
— Вот черт, — забеспокоился таксист, — вкруговую, что ли, собираются ехать?
— Держитесь прямо и тормозните на Рынке! Выскочила я почти на ходу. Осторожно выглянула в Запецек и с облегчением перевела дух. Вон они! Стоят. Вот будет потеха, если из машины выйдет совсем не тот. Но потехи не было. Из машины показалась знакомая фигура. Я смело двинулась за ним, благо на ногах были сапоги на микропорке, запомнила дверь, которую он открыл собственным ключом, подождала, пока на третьем этаже не загорелся свет. Надо отдать ему должное, немало в его словах было и правды…
Вот теперь можно и домой ехать. Усевшись в такси, я открыла сумку, чтобы вытащить сигарету, и вдруг сердце у меня ёкнуло. Проклятие, нет кошелька! Я тут же вспомнила, что оставила его вместе со всей наличностью у себя на работе, на столе. А на счётчике у таксиста — девяносто восемь злотых. Господи, спаси и помилуй!
Я оцепенела с сигаретой в руке и полным сумбуром в голове. Так, с кошельком у меня полный порядок, у нас на работе ценные вещи не пропадают, но что мне делать с такси? Не могу я сыграть злую шутку с водителем, когда он обслуживал меня с такой самоотверженностью. Хоть из-под земли, а деньги раздобыть надо…
Увы, единственный человек, которого я могла потревожить по этому вопросу без ущерба для себя, — это номер триста тридцать шестой… Я знаю, он в Варшаве, недавно снова объявился…
— Поехали на площадь Варецкого, — твёрдо скомандовала я. — К гостинице “Варшава”.
В старом полупальто, со сбившейся причёской, с косматой шапкой под мышкой я, наверно, выглядела в интерьере отеля довольно нетривиально. В регистратуре меня встретили с большим подозрением.
— В час ночи вы хотите человека разбудить? — воспылала администраторша праведным негодованием.
— Ничего страшного, этот человек ко всему привычный, — любезно парировала я и набрала номер.
— Это ты? Говорит Иоанна. Слушай, я здесь внизу, в регистратуре, умоляю тебя, спустись ко мне и захвати с собой пятьсот злотых.
— Дорогая моя, что случилось, горит, что ли? А завтра нельзя?
— Нельзя. Я понимаю, ты уже лёг спать, но у меня нет другого выхода. Не одевайся, передо мной ты можешь показаться хоть в пижаме, хоть в кальсонах. Только вьмеси мне поскорей полтыщи!
— Хорошо, сейчас спущусь.
Я знала, что могу на него рассчитывать! Перед его появлением я попыталась причесаться, но краше от этого не стала. Вдобавок ко всему вспомнила, что надо что-то сунуть швейцару, который не спускал с меня глаз.
Ждала я совсем недолго. Жилец номера триста тридцать шестого сошёл вниз в рубашке, брюках и ботинках. Я уставилась на него во все глаза, что не помешало мне спросить:
— А ты не подкинешь мне на чай ещё пять злотых?
— Что-о? — изумился он, и внезапно мы с ним разразились дружным хохотом. Он уселся рядышком со мной и сказал: