Клинопись
Шрифт:
Прохладный ветерок коснулся лица. Боли он не ощущал, боль придет чуть позже. Внутри пульсировала морозная пустота, будто у него вырвали сердце, заменив этот орган неподходящим по форме и размерам осколком льда.
– …господин капитан, ответьте! Дядя Павел!.. – плакал Кахи.
– Мы вынули пулю, он поправится. Надеюсь, жалеть об этом не придется… ни ему, ни нам, – сказал Абдулла.
– Абдулла!.. – прохрипел Верещагин.
Он снова пришел в себя. Ночь продолжалась.
– Абдулла!
– Что, дорогой?
– Ты работаешь на Вильгельма?
– Хе-е-е! Кому ты поверил? Смит – разбойник, сорвиголова…
– А ты – нет?
– Я – воин, господин капитан.
– Это правда… что он рассказал… о мировой войне?
– Э-э! – протянул с сожалением Абдулла. – Все уже написано на глиняной табличке. И изменить клинопись не легче, чем песчинке бросить вызов ветру, что гонит по пустыне высокие барханы. Однако…
Голос Абдуллы был заглушен надрывным гудком парохода. Где-то на дальней окраине Пиджента, словно откликаясь, завыл шакал.
– Вот и все, уважаемый, – продолжил после недолгого молчания
контрабандист. – Каравану снова пора в путь.– Абдулла… отвези табличку в пустыню. Выбрось проклятую в зыбучие пески…
– Молчи, уважаемый, тебе нельзя говорить.
– Не стоит вручать детям… ссорящимся детям… отцовскую саблю…
Когда он вновь пришел в себя, над Пиджентом занималось утро.
Хранитель таблички судьбы, Энлиль-странник, стоял на краю косы, размываемой приливом, и в волнах отражалось обличие дервиша, покаранного проказой. Слепой осел терся уродливой мордой о бедро божественного хозяина. Энлиль глядел на сливающуюся с небом линию горизонта, и нечеловечески зоркие глаза не отрывались от мачт парома.
Табличка судьбы вновь оказалась в руках одержимых страстями людей. Вот-вот одна держава посягнет на свободу другой. В раздор вмешается третья, и четвертая, и пятая… Земля содрогнется от поступи грозных армий. Кто-то, всенепременно кто-то дерзкий прибегнет к табличке Тиамат, в надежде тщетной изменить движенье мира и ход событий, и древняя клинопись станет вновь вершить народов участь.
Забытые боги Междуречья мечтать не могли о большем.