Клошмерль

Овдовев, баронесса поняла, что богата, и предпочла независимость подчинению, к которому она не испытывала решительно никакой склонности. Она жила на широкую ногу, и эта жизнь стоила ей всё больше и больше по мере того, как она старела. Такой образ жизни основательно потрепал её состояние, которым она распоряжалась с королевской небрежностью, презирая мещанскую бережливость (что всегда ставит под удар дворянские капиталы). К середине войны она столкнулась с серьёзными финансовыми трудностями и тяжкими любовными осложнениями, предвещающими окончательный закат. Она доверилась нотариусу, как доверяются хирургу. Но самое печальное заключалось в другом. В сорок девять лет Альфонсина де Куртебиш дала сама себе беспощадную аудиенцию перед зеркалом. Из этой аудиенции баронесса извлекла директивы, каковым она незамедлительно и подчинилась. Она это сделала со свойственной ей решительностью. Баронесса сразу же перестала скрывать свою седину, – в этом заключался первейший и самый важный шаг. «Тело уже получило своё, – сказала она себе. – Мне не о чем сожалеть. Я больше не желаю быть игрушкой в руках бессовестных негодяев. Настала пора благопристойно стареть».

Она покинула свою парижскую резиденцию, довела до минимума число слуг, по-матерински распростилась с несколькими юнцами (они были привлечены её репутацией и явились, чтобы получить аттестаты половой зрелости, которые она с давних пор великодушно раздавала молодёжи). Пребывая большую часть года в Клошмерле и проводя почти всю зиму в Лионе, баронесса решила сблизиться с богом. Она это сделала без всякой приниженности, так как считала господа существом своего круга. Она считала, что бог создал её прекрасной и сверхтемпераментной женщиной из рода д'Эшодай д'Азен, чтобы она вела себя, как подобает знатной даме, используя все преимущества, данные ей природой и высоким рождением. Эта уверенность настолько прочно укоренилась в сознании баронессы, что никогда, даже в период своих успехов, она не отказывалась окончательно от церковных обрядов. В те времена она доверяла свои тайны преподобному отцу Латаржелю, искусному экзегету, признававшему властные потребности, заложенные в человеке господом богом. Этот иезуит с тонкой и немного скептической улыбкой на устах вдохновлялся утилитарной доктриной, которую он ставил на службу церкви. Он думал: «Пусть лучше грешница пребывает в лоне религии. И тем более, если грешница влиятельна. Мощь Ватикана покоится на поддержке влиятельных грешников».

Поиски тихой пристани не привели Алъфонсину де Куртебиш к смехотворному ханжеству. Жажда деятельности заставила баронессу заниматься благотворительностью. Будучи патронессой дочерей Пресвятой Марии, она следила за делами прихода в Клошмерле и давала советы кюре Поноссу. В Лионе она руководила благотворительным комитетом, работным домом для женщин и была частой гостьей в архиепископстве. Не забывая о том, что она была прекрасной Альфонсиной, одной из самых модных женщин своего поколения, она продолжала сохранять безапелляционную важность тона. Своему прошлому, полному приключений, она была обязана некоторой вольностью в выражениях. Эта вольность нисколько не смущала прелатов, успевших повидать всяческую скверну, прежде чем занять высокие церковные посты, но зачастую внушала испуг простодушному кюре Поноссу. Неизменно энергичная Альфонсина де Куртебиш резво носила некоторые излишки веса, возникшие от того, что она перестала выполнять обычный режим кокетства. Несколько лет назад она начала жаловаться на ослабление слуха. Этот маленький недуг удваивал повелительную громкость голоса, тембр которого с годами приобрёл чисто мужские оттенки. Всё это ещё больше подчёркивало резкость её характера.

Старший из детей Альфонсины, Тристан де Куртебиш, проведя всю войну в различных штабах, ныне проживал в центральной Европе в качестве атташе при французском посольстве. Этот высокий и представительный юноша был гордостью своей матери:

– С лицом, которое я ему дала, он всегда пробьёт себе дорогу. Держитесь, наследницы больших состояний!

Совсем другое дело – её дочь Эстель. В тот момент, когда баронесса вышла в отставку, она не видела у своей двадцатишестилетней дочери решительно никаких перспектив на брак. Прозорливую баронессу одолевала досада:

– Не представляю, – признавалась она маркизе д'Обена-Тезе, – кто захочет обременить себя этой апатичной дылдой!

Впрочем, баронесса брала на себя всю ответственность за эту неудачу. Она это делала в такой форме:

– Я слишком любила мужчин, моя дорогая, – это видно по внешности бедняжки Эстель. У меня могли хорошо получаться только мальчишки.

И правда, Эстель была явной пародией на Альфонсину в её лучшие годы. Она унаследовала от матери крепкое телосложение, но плоть на массивном скелете распределялась неравномерно и была немного вялой. В этом большом теле слишком много лимфы и явно недостаточно разума. Сама баронесса, несмотря на всю свою порывистость неукротимой амазонки, отнюдь не лишена была женственности. Дочь же её была совершенно мужеподобной. Красивая нижняя губа женщин из рода д'Эшодай д'Азен, обещающая буйную чувственность, была у Эстели попросту отвислой. Вечно насупленный вид отнюдь не оживлял её вялую и анемичную тучность. И тем не менее лицезрение этой дородности утроило чахлый пыл худосочного Оскара де Сен-Шуля. Инстинкты хилого дворянина искали в дочери баронессы дополнения к самому себе: килограммов и сантиметров, недостающих ему для того, чтобы стать мужчиной, достойным этого имени. Ввиду полного отсутствия женихов, Оскара де Сен-Шуля приняли вполне благосклонно, хотя он и был почти полным альбиносом, а его покрасневший и лихорадочный глазок взбудораженной курицы комично вращался за стеклом монокля, который он носил, уродуя гримасою бровь. Брак был не из блестящих, но он спасал положение и даже имел некоторые выгоды. Оскар де Сен-Шуль владел в окрестностях Клошмерля предельно ветхим, но довольно большим имением, которое позволяло существовать на ренту, при определённой скромности запросов. В отношении своего зятя баронесса не питала решительно никаких иллюзий.

– Он совершенно бездарен, – говорила она, – из него можно было бы сделать депутата их республики.

И она принялась активно действовать в этом направлении.

Наконец, послышался осторожный шорох шлёпанцев. Онорина приоткрыла дверь, как приспускают подъёмный мост, снова готовый к подъёму. Ей не нравилось, когда кто-нибудь оспаривал у неё кюре Поносса, и все знали, что она плохо принимает посетителей. Но баронесса де Куртебиш – это совсем другое дело! Приход архиепископа не произвёл бы на Онорину большего впечатления. Она воскликнула:

– Бог ты мой, да это же госпожа баронесса!

– Поносс дома? – спросила баронесса таким тоном, каким она говорила: «Где мои люди?»

– Дома, дома, госпожа баронесса. Входите же, я за ним в момент сбегаю! Он вышел в садик подышать свежим воздухом.

Она проводила баронессу, Эстель и её мужа в маленькую гостиную, сырую и полутёмную, где никогда не бывало дневного света. Покои кюре Поносса пахли трубкой, вином, жилищем старого холостяка и остывшим жарким. Как только служанка вышла, баронесса проговорила:

– Ей-богу же, церковная добродетель неважно пахнет! Как по-вашему, Оскар?

– Вне всякого сомнения, баронесса, аромат добродетелей нашего милого Поносса, я бы сказал, несколько демократичен. Да, да, это демократический и плебейский аромат. Но наш кюре, в основном, обращается к простолюдинам, и они бы наверняка удивились, если бы их пастырь благоухал розой. В нашем веке, баронесса, избранники обречены. Мы плывём по бурному океану упадка. Впрочем, я уверен, что наш Поносс имеет прекраснейшую душу, я бы сказал, вопреки запаху оболочки. Так сказать, о мужиках радеть – по мужицки смердеть, если не хочешь замечать их запаха. Как мне говорил во времена нашей бурной юности мой друг виконт де Кастельсоваж…

– Оскар, – оборвала его баронесса, – вы мне уже сто раз повторяли то, что вам сказал во времена вашей бурной юности этот виконт де Кастельсоваж, который мне всегда казался величайшим болваном.

– Не смею возражать, баронесса.

– А Поносс – болван номер два!

– Совершенно верно, баронесса.

– А вы, Оскар…

– Что вы хотите сказать, баронесса?

– А вы – мой зять. И я с этим давно смирилась. Эстель всегда делала одни только глупости.

Эстель де Сен-Шуль робко попыталась вмешаться.

– Но, мама…

– В чём дело, дочь моя? Я нахожу, что вы выглядите размазнёй. Женщина из рода Куртебиш, имеющая мужа, могла бы выглядеть более жизнерадостной.

В этот момент в комнату вошёл кюре, с лицом, побагровевшим от трудного пищеварения. Его обуревало смешанное чувство, в котором сливались воедино беспокойство и подобострастие.

– Госпожа баронесса, – сказал он, – я весьма польщён…

– Не нужно елея, Поносс, – ответствовала Альфонсина де Куртебиш. – Садитесь и отвечайте на вопросы. Разве я не патронесса дочерей Пресвятой Марии?

– Разумеется, госпожа баронесса.

– Разве я не первая благодетельница прихода?

– Вне всякого сомнения, госпожа баронесса.

– Разве я не баронесса Альфонсина де Куртебиш, урождённая д'Эшодай д'Азен?

– Да, это так, госпожа баронесса, – ответил Поносс, трепеща от страха.

– А намерены ли вы, друг мой, признавать права высокого рождения, или вы решили примкнуть к санкюлотам? Может быть, вы стали одним из тех кабацких священников, которые собираются напичкать религию различными идейками… Объясните ему, Оскар, я ничего не понимаю в вашей политической тарабарщине.