Ключи от дворца

— А, забывчивый заказчик! Я вас три дня ищу.

Сейчас, когда он увидел ее не в пальто и в платке, а в ситцевом домашнем сарафанчике, обнажавшем до плеч еще не успевшие загореть руки и нежную шею, она ему показалась более рослой, чем прежде. Вероятно потому, что тогда встретил ее на площади и она озябла, жалась, а теперь под низким потолком кибитки чувствовала себя непринужденно, свободно. И к тому же не уложенные, а распущенные по-домашнему волосы. «А ведь она и в самом деле русявенькая», — вспомнил Алексей сказанное вчера Оршаковым.

— Занятия, нельзя было вырваться… — невнятно стал извиняться он. — Отпустили в порядке исключения…

— И чем вы его заслужили?

— Заслужила мама, она меня родила в этот день…

— Ах, вы сегодня именинник?! Поздравляю. Полагается дарить в этот день подарки, а я только возвращаю ваше.

Свитер лежал на подоконнике, она взяла его, протянула.

— Принимайте работу. Можете и выругать, если не угодила.

Он мял в руках свой нелепый толстый свитер, представляя себе, что она, вязавшая в такую несусветную жару, могла о нем подумать. Неженка? Маменькин сынок?

— Спасибо, эвакуированная Валя. Сколько я вам должен?

— Вы торопитесь? Прежде посмотрите, что я вам намудрила. Не хватило шерсти сделать воротник повыше, а все-таки чуть его подняла.

— Я вижу. Лучше не могла бы связать и моя бабушка.

— А я и училась у своей.

— И ваша прилежность налицо.

Не дождавшись, пока Валя назовет цену, Алексей отсчитал из вынутого портмоне деньги, положил на стол.

— Пожалуй, что-то слишком много… Право же, много, — неуверенно произнесла Валя.

— Ну, по нынешнему военному времени и расценки… Мы ведь не договаривались, — успокоил ее Алексей. Сам он все эти месяцы тратился только на курево. Но наслышался немало о баснословных ценах на ташкентских черных рынках.

Она все еще колебалась, как девчурка, которая видит заманчивое, но недоступное ей лакомство, и вдруг решилась:

— А вы знаете, хотя это и не совсем справедливо, но я их возьму… У меня больная мама. Лежит в больнице.

— Ну вот, тем более они кстати.

— Только тогда… тогда я угощу вас зеленым чаем. Не откажетесь? — Ее саму рассмешила эта попытка уравнять сделку. — Садитесь вот сюда. Правда, придется немного подождать, вскипячу чайник.

У окна стояла крохотная жестяная печурка, но жару от нее не шло, в комнате, несмотря на знойный день, было прохладно. Валя пошевелила кочережкой, из-под светло-пушистого пепла пробилось синеватое, как на спиртовке, пламя.

— Чем это вы топите? — с пробудившейся профессиональной заинтересованностью спросил Алексей.

— Как чем? Углем, конечно.

— Странный какой-то… Бурый, наверное? Наш донецкий горит иначе.

— А вы из Донбасса? Откуда именно?

Алексей сказал.

— Это далеко от Красноармейска?

— Не очень… Полтора-два часа езды. А почему вы о нем спросили? Кто там у вас?

— Никого. Просто как раз прошлым летом наш институт собирался меня туда послать, ну, понятно, не одну, с бригадой… проектировать город для шахтеров. Двадцать третьего июня должны были выехать…

— Значит, вы архитектор?..

— Очень маленький… Будущий…

Она разлила в пиалы чай, поставила блюдечко с изюмом, заменявшим сахар.

Да, она закончила архитектурный институт, но по специальности работать пока не пришлось. Несколько недель не в счет. Ученичество. Их «Гипрогор» с началом войны наполовину опустел. Мужчины ушли строить оборонительные рубежи под Москвой. Ее оставили в отряде противовоздушной обороны — дежурила на крышах, тушила «зажигалки», но от них-то отделалась ожогами, а вот от одной, фугасной, досталась контузия, и теперь плохо слышит. В октябре мастерские «Гипрогора», вернее, то, что от них осталось, эвакуировали сюда, в Ташкент. Но здесь работы пока нет. Хотела устроиться воспитательницей в детдом — их требуется много, — но помешала глухота; только сейчас стало чуть лучше.

Когда Валя похвалилась, что ей стало чуть лучше, Алексей подумал, что она просто старалась, и не безуспешно, приноровиться к своей глухоте. Уже не просила говорить громче, а при разговоре смотрела на его губы и как бы видела, угадывала произносимые им слова. И он поймал себя на том, что тоже, без всякой к тому нужды, стал смотреть на ее губы, на эти по-девичьи полные, темно-розовые дольки, мягко очерченные и… добрые.

— А вы ничего не рассказали о себе, — упрекнула она.

— Зато вот уже который месяц каждое утро бужу вас песнями…

— Мы в шесть часов уже не спим, слушаем утреннюю сводку. Нет, в самом деле, почему о себе ничего не говорите?

— Мне это труднее, чем вам, Валя…

— Почему?

— Потому что все осталось, — а может быть, и ничего не осталось — по ту сторону… Шахта, на которой вырос… Дворец культуры, где работал…

— И семья?

— Отец… Вы о своем тоже ничего не сказали…

— Моего уже нет… Он как раз остался там… на той стороне… Погиб под Смоленском…

— Тогда простите меня, Валя…

— За что?

— Я ведь сказал, что мне труднее. Человеку всегда кажется, что его беда больше, чем у других…

— Я не жалуюсь… только, конечно, было бы куда легче, если бы взяли в армию. Но не гожусь. Да и маму не имею права бросить. Я у нее осталась одна. Хворает она у меня, старенькая… И здесь ей тяжело.

— Ну, будем надеяться, что теперь это уже недолго…

— Вы так считаете?

Алексею хотелось, очень хотелось обнадежить Валю какими-то неопровержимыми, весомыми доводами. Но радио слушала и она. А что он мог добавить еще? Сказать ей, осиротевшей в войну, как он, Осташко, вчера отличился на стрельбище? В Ташкенте? За тысячи верст от фронта?

— Да ведь в Москву хоть сейчас можно возвращаться, — уклончиво ответил он. — Что же вашему «Гипрогору» здесь делать? Уверен, что скоро он там понадобится.

Он ушел далеко за полдень. В окно увидел, что тень чинары переместилась в другую сторону, стала опять удлиняться. Дальше оставаться, пожалуй, неудобно, боялся выглядеть навязчивым. Пиалы давно отодвинуты, блюдечко с изюмом опорожнено. Но, прежде чем уйти, захотелось знать, что он будет здесь еще, будет вот так сидеть, смотреть на ее губы. Мысленно он подыскивал предлог для этого и теперь рассеянно слушал ее рассказ о выпускном курсе, о судьбе товарищей, подруг. Она эту рассеянность заметила.