Ключи от рая

Лианы росли здесь далеко не случайно – скорее всего, их посадил еще Корриган. Ближе к осени они зацветут, я знал, что цветы у них очень душистые и красивые. Выходит, у Корригана есть тяга к прекрасному. Это стало для меня новостью.

За прошедшие годы лианы разрослись чересчур густо, я с трудом пробрался к двери сквозь густые заросли. Дверь оказалась не заперта, я осторожно открыл ее и вошел внутрь.

В доме было очень темно и сыро, он представлял собой единственную комнату размером примерно пять на пять метров, с двумя маленькими окошками. В окнах был колдовской лед – выходит, он весьма долговечен.

Вся мебель оказалась самодельной. Я разглядел грубую деревянную кровать, стол, пару полок на стенах и валявшийся кверху ножками табурет. Особый колорит интерьеру придавала густая бахрома паутины, опутавшая потолок и стены, особенно много ее было в углах.

Нагнувшись, я поднял табурет и отпрянул, обнаружив под ним пару жирных черных сороконожек. Кривясь от отвращения, быстро раздавил сапогом их головы – не хотел, чтобы эта гадость удрала и потом меня покусала. Оставив обезглавленных сороконожек извиваться на полу, быстро вышел на улицу.

Здесь было сухо и тепло. И тихо – если не считать громких криков какой-то птицы, выражавшей решительный протест против моего бесцеремонного вторжения.

– Можешь не кричать, не уйду, – взглянув на глупую птицу, я вытянул из посоха меч и начал под корень вырубать окружавшие дом лианы.

Может, они и красиво цветут, но как-то слишком уж тут из-за них тоскливо. Темно, мрачно, света не видно – и что Корриган в них нашел?..

Лианы оказались довольно крепкими, я заметил, что срезы тут же окрашивались в бледно-розовый цвет, это вызывало неприятные ассоциации с кровью. Для того чтобы полностью очистить дом, мне даже пришлось взобраться на крышу: крепкие усы лиан намертво впились в бревна. Обрубив их, я сбросил вниз и сгнивший камыш – теперь придется искать, где он растет, чтобы заново накрыть крышу. Потом спустился вниз и оттащил обрубленные лианы в сторону, сложив их в одну большую кучу. Подойдя к дому, взглянул на него – и остался доволен проделанной работой.

Остаток дня я посвятил уборке дома: сметал со стен паутину, выметал пыль и грязь, тщательно выскоблил, оттащив к ручью, стол. Подумав, так же поступил и с табуретом. И лишь когда сгустились сумерки, я наконец-то уселся на табурет и облегченно вздохнул.

На ужин у меня было сушеное мясо койва и чистая вода из ручья. Горела на столе колдовская свеча – подарок Альвароса, я жевал мясо и думал о том, насколько все это странно. Не верилось, что здесь, в этой комнате, на этом самом стуле и за этим самым столом когда-то сидел Корриган. Но вот она, вырезанная ножом на столешнице буква «К». И еще, чуть выше, женское имя «Эмма» – уж не пассия ли Корригана? Теперь, когда я отскоблил стол, надписи стало видно еще лучше – черные буквы на светлом фоне. Сидел он здесь когда-то, вырезал их. О чем он тогда думал? И каково было ему, сваргу, привыкшему к цивилизации, оказаться в этом глухом лесу? Сколько ему тогда было – меньше двадцати? Я старше, я гасклит и вроде бы должен быть привычнее ко всему этому – но даже мне не по себе. Я задержусь здесь на неделю, от силы на две. А он прожил здесь девять лет…

Спать я лег на кровати Корригана. И так же, как когда-то он, лежал на свежих ветках строзии – успел наломать их еще засветло. Старые, слежавшиеся и пожелтевшие, я выбросил во время уборки. Я лежал и думал о том, что даже лапник этот мы ломали с одних и тех же деревьев.

Свечу я не гасил, благо она и в самом деле была вечной. Просто со светом я чувствовал себя как-то спокойнее. На табурете рядом со мной лежал меч, я долго смотрел на его лезвие, размышляя о том, что Ив после себя оставил хотя бы этот меч. А что оставлю я? Мне двадцать девять лет, но сделал ли я хоть что-нибудь, способное напомнить потомкам о жившем когда-то на этом свете Кирилле Воронцове? И речь даже не об имени, я не прошу, чтобы меня помнили. Просто останется ли после меня хоть что-то, помимо могильного холмика с крестом? А ведь может не быть и этого…

Там, в моем мире, мне очень нравилось ходить в музеи, я искренне восхищался картинами, скульптурами, разными изящными вещицами. Мне нравилось все, в чем чувствовался вкус, что волновало душу и притягивало взгляд. Может, именно поэтому я всегда без особого интереса проходил мимо витрин с разного рода черепками – не интересно мне было смотреть на грубые кувшины и плошки, даже изящные линии амфор не могли надолго притянуть мой взгляд. Но ведь и эти грубые керамические плошки тоже когда-то кто-то делал, на них даже остались следы пальцев канувшего в небытие мастера. Его давно нет, а вышедшие из-под его рук вещи живут до сих пор. И пусть они серые и неказистые – они есть, и это главное. Я не могу мечтать о многом, но буду искренне рад, если после меня в этом мире останется хотя бы серая глиняная плошка.

* * *

Шел третий час дня. Корриган сидел в своем кабинете, склонившись над стопкой бумаг. Вчитываясь в строки отчетов и донесений, он иногда улыбался, встретив что-то смешное. А иногда его лицо становилось суровым, – казалось, в такие секунды даже часы на стене испуганно затихали, боясь потревожить Повелителя. Часть отчетов Корриган сразу бросал в корзину, часть сортировал и откладывал в сторону. Этой рутинной работе он теперь ежедневно посвящал несколько часов, потому что время выдалось очень напряженное: скоропостижная смерть короля Любомира многое изменила. Через восемь дней состоится Совет Родов, на котором решится вопрос о новом главе королевства. Агенты Корригана докладывали, что далеко не все видят его на этом месте, герцог Нартов даже сумел объединить недовольных, желая протолкнуть в монархи своего старшего сына. И хотя родство герцога с Любомиром было весьма отдаленным, Совет Родов мог пойти Нартову навстречу. Да, кто-то побоится выступить против Корригана сам, кого-то удастся запугать, кого-то купить, пообещав места при дворе. Но в любом случае его перевес в этой борьбе будет невелик – если он будет вообще. Слишком все ненадежно, а Корриган не любил неопределенности. Именно поэтому следовало кое-что предусмотреть.

– Луис! – позвал Корриган.

Дверь открылась, в комнату вошел слуга.

– Да, Повелитель?

– Позови Власа.

– Слушаюсь, Повелитель…

Слуга ушел, Корриган встал из-за стола и подошел к окну. Взглянул на дворцовую площадь, внизу было тихо и пустынно. Корриган улыбнулся: правильно, нечего зря шляться. При Любомире что ни день был, то праздник – балы, пирушки… Казна по швам трещит, а этот идиот начал чеканить новые монеты с профилем принца Иржи. Хорошо, что теперь все это в прошлом, – Корриган удовлетворенно вздохнул.

Раздался вкрадчивый стук в дверь.

– Вы звали меня, Повелитель?

– Да… – тихо ответил Корриган. Постояв еще несколько секунд у окна, повернулся к почтительно вытянувшемуся Власу. – Вот этот документ, – Корриган взял со стола и протянул Власу лист бумаги, – надо передать Нартову за полчаса до заседания Совета. Желательно без свидетелей. Все ясно?

– Да, Повелитель… – произнес Влас, принимая документ. – А что это?

– В более цивилизованных мирах это называют компроматом, – усмехнулся Корриган. – Я буду не я, если старый болван не отзовет своего сыночка.

– Я понял, Повелитель, – сказал Влас, вчитавшись в строки. – А это все правда?

– Как ни странно, да… – Корриган внезапно замер, словно прислушиваясь к чему-то, его лицо напряглось.

– Что-то случилось? – встревоженно спросил Влас.

– Тише… – не сказал – прорычал Корриган. Его дыхание становилось все тяжелее, по лицу поползли капли пота. – Проклятье…

Он быстро повернулся к окну, вцепился в подоконник, его глаза впились в полосу леса на горизонте.

– Он там… Этот чертов гасклит там…

Корриган медленно повернулся к Власу, тот в страхе попятился – до того мрачным было лицо Корригана.

– Он рубит мои лианы…

Корриган застонал, прижав ладони к вискам, его лицо исказилось от боли. Снова взглянул на Власа.

– Вон отсюда…

Власа не надо было упрашивать. Даже не поклонившись, он быстро выскочил из кабинета.

Корриган тяжело упал в кресло, откинулся на спинку, трясущейся рукой расстегнул ворот рубахи. Его дыхание было хриплым, лицо стало необычайно бледным, зрачки глаз расширились до предела. Вот он опять застонал, его тело изогнулось от боли. Снова выпрямился, поднял ладони перед грудью. Левую сжал в кулак, правой обхватил ее сверху. Корригана трясло, по его лицу градом катился пот.