Книга Асты

Мистер Вагстафф был разочарован, что Кэри не предложила ему сразу пятьсот фунтов в неделю за использование его квартиры неограниченный срок. Я восхищалась ее твердостью, когда она отказалась связывать себя и свою компанию какими-либо обязательствами. Я поняла, как мало мы знаем своих друзей в качестве профессионалов, каковы они в работе. Я никогда не видела Кэри с этой стороны — улыбающейся, вежливой и непреклонной.

— Еще ничего не решено. Но поверьте, если мы захотим воспользоваться вашей квартирой, мы сразу сообщим вам об этом.

Когда входная дверь закрылась за нами и мы спускались по ступенькам, она сказала:

— Этого мы никогда не сделаем. Здесь слишком уныло. И его спальня — совсем не то что надо.

— А где другой дом?

Он оказался на Мидлтон-роуд, где жил Пол. Я не сказала об этом Кэри, но идти туда мне расхотелось. Сегодня суббота, Пол наверняка дома и может нас увидеть. Мы договорились встретиться этим вечером, но почему-то не хотелось, чтобы он увидел меня сейчас на своей улице вместе с Кэри.

— Мы можем пойти туда, если хочешь. Правда, провести тебя внутрь без договоренности я вряд ли смогу, но ты можешь сказать мне свое мнение о том, как он выглядит снаружи.

— Нет, давай не пойдем.

— Послушай, Энн. Давай все-таки сходим, это мысль. В конце концов, мы почти рядом. Не тащиться же нам еще раз через весь Хэкни. Такой удобный случай, надо им воспользоваться. Это недалеко, можно пешком дойти. Даже я смогу.

— Кэри, я вот о чем подумала. Вроде бы все они были больны: Мэри Гайд, Лиззи Ропер, потом Флоренс Фишер. Смотри, Лиззи легла в постель в пять, чтобы там с ней ни было. На следующий день заболела Флоренс. Что с ними случилось? Может, какая-то инфекция? Кто-нибудь думал об этом?

— Чем болела Мэри Гайд, нам известно. Она умерла от остановки сердца. А Лиззи, скорее всего, была одурманена этой бромидной дрянью. По-видимому, она и вызывала тошноту, а если принять слишком много, то появлялась сонливость. А он никогда не мог точно рассчитать, сколько она выпьет, — так ведь? Флоренс говорила, что Лиззи иногда клала в чашку три полные чайные ложки сахара. А если предположить, что она выпила две, а то и три чашки?

Я напомнила ей, что Флоренс никогда не пила сладкий чай, так что считать и ее одурманенной гидробромидом нельзя.

— Я часто думала, что Флоренс преувеличивала насчет своей болезни. Не зря Тейт-Мемлинг старался докопаться до сути, когда хотел узнать, что она делала. Она должна убираться в доме, ее для этого и нанимали, а она неделю не поднималась на третий этаж. Видимо, как только хозяева уехали, она разленилась. Но рассказывать об этом на суде не собиралась. Это же был 1905 год, а в то время прислугу, которая не выполняла свою работу, могли обвинить в безнравственном поведении.

— Тогда непонятно, почему она не отнесла поднос с едой наверх, а предоставила это Мэри Гайд. Ведь у нее в этот день болело сердце.

— Наверно, ей стало лучше. Я не знаю всех ответов.

— А полиция когда-нибудь подозревала Флоренс Фишер? Она не могла избавиться от Эдит? Ее хотя бы допросили? Похоже, ее никогда не подозревали, а ведь она последняя видела Эдит живой.

— Я тоже думала об этом. Мне удалось выяснить, что на нее подозрение не падало ни на секунду. Вероятно, она производила впечатление честной и неподкупной девушки, к тому же у нее не было мотива убивать ребенка. Наоборот, она очень любила Эдит. Зачем ей убивать? Даже сейчас, много лет спустя, она по-прежнему кажется сильным и честным человеком.

— А что с ней стало дальше, ты знаешь?

— С Флоренс? Да, кое-что я могу тебе рассказать. У нас целая команда работала над этим. Она так и не вышла замуж за парня, с которым была обручена, никто не знает почему. Когда она давала показания на суде, то уже работала в другой семье, кажется у мистера Самнера в Стэмфорд-Хилл. Она вообще никогда не выходила замуж. Мы собрали на нее целое досье — если хочешь, можешь взглянуть. Но там нет ничего особенного.

— А она еще жива?

— Вряд ли. Ей тогда должно быть больше ста лет. Она умерла в 1971 году, если я правильно помню. Но я могу ошибаться, в последние дни у меня память как решето. У нее была внучатая племянница, это точно. Почти все, что она рассказала, просто восторженный старческий бред. Можешь себе представить: «Ах, какой расчудесной была моя двоюродная бабушка! Какой доброй, бескорыстной!» И все в том же духе. Она была прислугой не всегда. Ей удалось скопить денег, она открыла табачную лавку и долго работала там. Даже стала заметной фигурой в Женской добровольной службе. Есть фотография, где она рядом с маркизой Кловенфорд. Племянница собиралась показать ее мне. Меня во всей этой чепухе заинтересовало только, что тесть леди Кловенфорд стал первым пэром в их семье. И этот маркиз Кловенфорд был генеральным прокурором, как и Ричард Тейт-Мемлинг, обвинитель на процессе Ропера.

— Интересно, знала ли об этом Флоренс? — Я глубоко вздохнула и указала на угловой дом: — Здесь живет мой друг Пол.

Кэри тихонько присвистнула:

— Энн, ты темная лошадка! И ты молчала, не могла сказать? Может, зайдем к нему? Мне бы не помешал кофе.

Будто школьницы. Здесь твой парень живет? Могу я украдкой взглянуть на него?

— Показывай лучше, где тот дом, — сказала я.

Кэри неохотно повела меня к нему. Мы остановились напротив. Интересно, Пол наблюдает за нами?

Как и вилла «Девон», дом был четырехэтажным, с цокольным этажом, но на этом сходство заканчивалось. Он был не такой старый, возведен в начале массовой застройки. Он выглядел непропорционально, что характерно для зданий последнего десятилетия девятнадцатого века. Построенный из коричневого кирпича, грубо оштукатуренный, дом выглядел дешево и уродливо. На фасаде находилось панно из красного и зеленого стекла. Но я поняла, что он больше подходит для «дома Мэри Гайд», чем ее настоящее жилье.

Мы повернули обратно. Пол, конечно, заметил нас и вышел в палисад.

— Какой он красивый, — шепнула Кэри.

Я не удержалась от смеха.

— Что с тобой? — удивилась она.

— Ну, уж этого ты у меня не уведешь! — сказала я и представила ее Полу.

Мы все вместе вошли в дом.

23

Мне и в самом деле не стоило беспокоиться, что Кэри снова уведет у меня любовника.

— Надеюсь, ты не сочтешь меня слишком требовательным, если я скажу, что твоя подруга не очень мне понравилась, — довольно робко произнес Пол.

Однако он преподнес мне и горькую пилюлю, сообщив, что заниматься дневниками в дальнейшем отказывается.

Впрочем, «отказывается» — сильно сказано. Точнее, ему стало неинтересно. Он с удовольствием беседовал о Ропере, читал отчеты Вард-Карпентера и Мокриджа, и даже достал мне полные, без сокращений, материалы процесса из серии «Знаменитые судебные процессы Британии». Они хранились в библиотеке Сената, и у него был туда доступ. Казалось, его заинтересовала и судьба Эдит, он размышлял, что с ней могло произойти, если она осталась жива. Но сами дневники, с которыми он поначалу увлеченно работал, больше его не интересовали. Странно, но разговоры о них будто бы смущали его. Тетради Асты он вернул мне, не сказав ни слова, и когда я предложила ему посмотреть записи двадцатых и тридцатых годов, он только покачал головой и сменил тему. Если бы дневники были всего лишь записями, оставшимися мне от прежнего владельца, то это не имело бы значения. А влюбленность, новые отношения с человеком вовсе не означают, что ты должен делить с ним все. Пол, в конце концов, играет в гольф, Пол играет в шахматы, но ни то ни другое мне не интересно. Но все-таки дневники были не просто семейной реликвией, которая лежит в шкафу. Я стала их редактором, продолжателем дела Свонни, и оно всей тяжестью навалилось мне на плечи. Я все реже занималась авторскими исследованиями и через год после смерти Свонни вообще их забросила.