Книга Асты

Я очень хочу, чтобы Свонни не приставала ко мне с расспросами. Она отказывается мне верить, когда я говорю, что не помню. Кое-что, конечно, я помню, сам факт, но не кто, когда или как. Однажды я решила никогда не писать об этом, а теперь просто смешно, как мало значит это решение. Я все равно ничего не смогу записать, потому что почти все забыла.

Октябрь, 2, 1966

Я теперь очень устаю к вечеру, раннему вечеру, чего прежде со мной не случалось. И мои записи с каждым днем становятся все короче. Вместо этого я начала писать Гарри. Теперь мы видимся с ним два раза в неделю, но и это непросто. Он привязан к дому и больше уже не садится за руль. Я завишу от Свонни, чтобы ездить на такси.

Такси чрезвычайно дорого. Я расплачиваюсь деньгами, которые выручила от продажи старой одежды. Я снова была у женщины на Вуд-Хай-стрит в Сент-Джонсе и продала ей сине-черный костюм от Шанель и плиссированное платье от Пату. Где я их купила, в Париже или Лондоне? Не помню. Она была вне себя от радости, сказала, что не ожидала увидеть что-либо такое прекрасное и в таком отличном состоянии.

Я собираюсь закончить запись в дневнике и напишу Гарри. Я до сих пор плохо пишу по-английски, но ему это не важно. Он называет эти письма любовными и говорит, что я единственная женщина, которая писала ему подобное.

— Я как насчет той девушки, в которую ты был влюблен в двадцать пять?

— В двадцать четыре, — поправил он. — Мне тогда было двадцать четыре. Я правда был в нее влюблен и собирался жениться на ней, но, когда подошло время, она мне отказала. Ничего не объяснила, только сказала, что кое-что случилось и это отвратило ее от мужчин и от замужества вообще. Но она мне это сказала, а не написала в письме.

— Но твоя жена, должно быть, писала тебе, когда ты воевал во Франции в Первую мировую?

— Писала, и даже регулярно. Это были хорошие письма — о доме, девочках, как они скучают по мне, — но не любовные. Не такие, как твои, Аста. У тебя замечательные любовные письма, как… как у Роберта Браунинга.

— Может, ты имеешь в виду миссис Браунинг? — спросила я, чтобы скрыть радость. Мне никто ни разу не говорил, что я хорошо пишу. Наверное, не было возможности.

Мы прочитали эти письма вместе, ну, не совсем вместе. Я взяла их в библиотеке, а затем передала ему.

Сентябрь, 2, 1967

Все кончено. Я чувствую, что жизнь кончена, но она продолжается, так и должно быть. Я буду вечно благодарна той доброй девочке, что послала за мной побыть с ее отцом до того, как он умер. Нет, не когда он умер — это случилось после того как мы ушли — ночью, во сне, а когда он лежал при смерти. У него была пневмония, и лекарства, которые ему давали, больше не помогали, болезнь оказалась сильнее. Одна из его дочерей сказала, что он всегда ужасно кашлял, каждую зиму у него обострялся бронхит из-за того, что он отравился газом на войне. Я прежде не слышала об этом. Но промолчала — пусть девочка считает так и дальше. Думаю, он кашлял из-за своих сигар.

Ему было восемьдесят пять, это много. Достаточно для любого, но не для меня. Я бы хотела, чтобы он пережил меня. Я эгоистка. Он не сказал мне никаких прекрасных слов, когда лежал там, в больнице, ни о вечной любви или чем-то подобном. Он просто смотрел мне в глаза и держал мою руку, но был слишком слаб, чтобы поцеловать ее.

Итак, все кончено. В больницу меня привезла Свонни, она же увезла меня обратно, когда приехал Торбен. Я ничего не сказала. Я как обычно пообедала с ними и в обычное время пошла спать. Нам позвонили сегодня утром и сказали, что ночью он умер. Свонни хотела меня обнять, но я не позволила, мне было неловко. Ведь Гарри не был моим мужем, а просто лучшим другом. Я поднялась в свою комнату и оставалась там весь день и всю ночь. Я думала о нем, а потом написала это. Не самая лучшая запись в дневнике. Не лучшая моя проза. Но, по крайней мере, я не плакала.

Я не плачу.

Сентябрь, 9, 1967

Я смертельно устала. Я была на похоронах Гарри. Свонни хотела отвезти меня, но я не позволила, я должна была ехать одна. Она удивленно посмотрела на мой букет, как если бы я несла пучок ревеня, но, если память не изменила мне окончательно, я помню, как он любил канны. Когда мы гуляли в парках, он всегда задерживался у клумб с каннами и говорил, что вот такими должны быть цветы.

Больше сказать нечего. Я никогда не перестану думать о нем, но писать об этом не желаю. Я слишком устала. Это будет последней записью. Бесполезно пытаться записать что-то, когда не помнишь, что происходило пять минут назад. Возможно, я сожгу все мои тетради. Я уже сделала так однажды, когда была совсем молодой. Я помню об этом, словно все случилось вчера.

Нет, не как вчера, потому что об этом я как раз и забываю.

25

Я недостаточно хорошо знаю Джоан Селлвей, вернее — знала, чтобы судить о ней. Но Пол, который никогда при ее жизни не сказал о ней дурного слова, не сторонник известного изречения «о мертвых — либо хорошо, либо ничего», и я думаю, он прав. Конечно, мудрее и великодушнее говорить о людях хорошее, когда они живы, оставляя плохое на потом. Не то чтобы плохого было много. Но этому есть свое объяснение.

Я не говорила ему, о чем думала в тот день, когда умерла его мать. Он первым затронул эту тему:

— Помнишь, ты рассказывала об анонимном письме, которое получила твоя тетя? С которого начались ее трудности?

Как будто я могла забыть. С него начались неприятности не только для Свонни. Я могла назвать точную дату, когда трудности начались у нас. После того, как я упомянула о письме. Я вспомнила, каким стало его лицо, как потускнели глаза. Как он ушел в себя, замкнулся.

— Моя мама послала его.

Я посмотрела на него с изумлением.

— Я не знаю этого наверняка, то есть доказать не могу. Но все равно знаю. Как только ты сказала мне, я все понял. Это был удар. Я пришел в ужас, даже говорить было трудно. — Его голос и сейчас дрожал, но он пытался не обращать на это внимания. — Ты, наверное, заметила. Я знаю, ты заметила, но я не мог ничего поделать. Мне было противно и страшно.

— Как ты узнал?

— Что это она послала его? Я не буду говорить «написала», потому что она не писала, а прямо вырисовывала их печатными буквами.

— Их? Были и другие?

— Множество. Хотя нет, это преувеличение. Но раза четыре или пять до твоей тети. Одно — женщине, у мужа которой был с кем-то роман, другое — даме, которая не знала, что ее сын гомосексуалист. Однажды она на что-то разозлилась и высказала все моему отцу, добавив, что считает своим долгом открывать людям глаза на такие вещи. Так эти люди всегда и оправдываются. Отец ушел от нее, когда оба уже были в годах. Они прожили вместе двадцать пять лет. Он объяснил мне почему. Эти письма были одной из причин.