Книга суда

Оттуда, откуда и всегда - снаружи. Ночь сменяется днем - это естественных ход вещей, но неестественно, что дневному свету удалось пробиться в мою комнату. Хотя почему неестественно? Там ведь были окна, красивые такие, высокие, от пола до потолка, с резными рамами и черно-белой мозаикой витражей. Снаружи окна закрывались щитами, но то, что можно закрыть, можно и открыть. Следом пришла простая и логичная мысль - меня хотели убить. Странно, но данный факт скорее удивил, нежели огорчил - в последнее время меня столько раз пытались убить, что я, кажется, начала привыкать, но… но чтобы в Хельмсдорфе?

Это Мика… конечно, Мика, больше некому. С-сука. Злость придает сил, нужно успокоиться и… где я? Не знаю. Темно и холодно. Зверски холодно, а темнота настолько плотная, что с трудом удается увидеть хоть что-то. Длинные ледяные иглы-сталактиты и иглы-сталагмиты, одинаково хрупкие, полупрозрачные. Черная гладь подземного озера, круглые камни на пологом берегу и тонкие нити, свисающие с потолка. Каждое мое движение наполняет застывший подземный мир звуками: капли воды, стекая с кожи, разбиваются с оглушительным звоном, мелкие камни шуршат под ногами, барабанной дробью стучат сердца, и тонко испуганно дребезжит игла, задетая случайно.

На берегу чуть теплее, дыхание вырывается белыми облачками пара, нужно выбираться отсюда, но куда… назад? А если снова солнце? Замечательный выбор: или изжариться или замерзнуть.

Похоже, что замерзнуть. Из пещеры нет выхода, точнее есть: маленькое, сантиметров пятнадцать в диаметре, отверстие, стыдливо спрятанное в дальнем углу. Придется все-таки строить дверь…

Дверь не строилась. Стена оставалась стеной, скользкой и холодной, каменной. Обыкновенной. Боль мешала сосредоточиться, в голове скакали образы, но ничего конкретного… коридор, ковер, гобелен… что на этом гобелене? Женщина? Или не гобелен, а зеркало? Не помню. Хельмсдорф ускользал, даже собственная комната. В комнату нельзя, там солнце и боль. Зал? Детали, нужна какая-нибудь деталь.

Рыцарь и дракон, рваные перепончатые крылья и протравленная кислотой чешуя. Оскаленная пасть и поднявшийся на дыбы конь. Копье, готовое вонзиться в мягкое драконье брюхо.

Дверь появилась резко, сразу, теплое дерево в обледеневшем камне. Кажется, получилось.

Получилось. Вот он, рыцарь, и вот дракон, светлый ковер, на котором темными уродливыми пятнами оседает пещерная грязь, и стол… кресло… Мика. Выражение ее лица, ее улыбка, растерянная и удивленная, сказали все, что я хотела знать. Эта сука пыталась меня убить. И ведь почти получилось.

– Конни? Боже, в каком ты виде… это просто неприлично.
– Мика быстро справилась с собой.
– Ты выглядишь так, будто…

Будто в пылающий костер засунули, причем сначала горячий, потом ледяной. А она улыбается. Скалит зубы. Вежливая.

– Ты бы пошла приоделась, что ли… - она коснулась моего плеча. Больно же! И ведь знает, что больно…

– Давай, Конни, иди, - когти вошли в обгоревшую кожу, и это стало последней каплей. Убью стерву. Руки сами вцепились в ее горло, белое, чистое. Теперь сжать покрепче. Пытается вырваться? Пусть. Хрипит. Отбивается, рвет мышцы, но новая боль растворяется в старой.

Убью суку.

– Коннован, отпусти ее! Немедленно отпусти. Слышишь?

Слышу. Не отпущу. Пусть она умрет.

Он сильнее меня. Он отбирает добычу и от обиды хочется плакать. Я должна ее убить, должна, иначе она убьет меня. Должна!

– Успокойся!
– Слово-приказ. Я не хочу приказов, я хочу убивать! И чтобы медленно, чтобы по капле выдавить самодовольство и чтобы она боялась, как я сегодня. Она плачет, держится рукой за разодранное горло, такая бледная и несчастная… сука.

– Я все равно тебя убью.

Мика вздрагивает и… пощечина. Болезненно-резкая и обидная. За что? Я бы еще поняла, если бы Мика, но чтобы Рубеус?

– Успокойся, - уже тише повторяет Рубеус.
– У тебя истерика.

Губа рассечена, немеет, наливаясь тяжестью, а он отворачивается.

– Извини, но тебе надо успокоиться.

– Я спокойна. Я совершенно спокойна. Она пыталась меня убить, но я совершенно спокойна.

К горлу подкатывает тошнота, и голова начинает кружиться, чтобы не упасть, сажусь в кресло. Прикосновение гладкой мягкой кожи порождает новую волну боли. Стоять тяжелее. Повторяю, цепляясь за слова.

– Она пыталась убить меня.

– Я не… пыталась.
– Мике идут слезы, ей все идет, но сейчас, она умудряется выглядеть особенно беззащитной. Жаль нож остался в комнате, все-таки резать надежнее, чем душить.

– Щиты открылись. Рассвет. Огонь.

Я пытаюсь объяснить, но стоило вспомнить белое марево рассвета и память услужливо проснулась, выталкивая в прошлое, где тоже рассвет, и солнце, и мутный дождь. А Мика уже спешила оправдаться.

– Сбой в программе, Конни. Всего лишь сбой в программе. Вся восточная сторона упала, я не виновата, что так получилось… я и сама могла бы, если бы не задержалась внизу. Счастливая случайность, а тебе не повезло.

Тихий голос, ровные бисеринки слез на длинных ресницах. Не хочу больше разбираться, меня мутит от одного ее вида. А Рубеус верит, я вижу, что верит, но все равно на всякий случай уточняю:

– Ты ей веришь?

– Да, - и спешно добавляет: - Сбой в системе. Случайность, которую нельзя предусмотреть.

– Зато можно спровоцировать.

Зачем я спорю? Ведь знаю же, что глупо и бесполезно, он на стороне Мики и… и просто бесполезно.

– Мика не виновата. Это раз. Тема закрыта - это два. Тебе нужно в лазарет. Это три.

– Поздравляю, считать ты научился. Но неужели не видишь, какая она сука?

Мика вздыхает. Ну да, ее тонкая натура не выносит грубых слов. Она стоит близко, а на столе нож для бумаги, и почему я раньше не заметила? Он совсем рядом. Встаю, опираясь на стол, накрываю ладонью лезвие, не совсем удобное, но лучше, чем ничего. Мика близко, нагибается и с вежливой улыбкой говорит:

– А ты сумасшедшая, Конни. Ты неадекватна. Тебя взаперти держать надо, а не…

От первого удара она увернулась, а ударить второй раз мне не дали. Рубеус вывернул руку так, что пальцы сами разжались, расставаясь с оружием, и… еще одна пощечина.

Ублюдок.

– Сейчас ты идешь в лазарет и сидишь там. Ясно? И никаких истерик.

Я же говорю, ублюдок.

Глава 9.

Вальрик

По сути спецзона отличалась от зоны обыкновенной лишь названием и полной изолированностью от мира казарм. Если кто сюда и заходил, то только Ихор. Поесть приносил, а дня через два, когда зажили сломанные ребра, и тренировки возобновил. Правда, сам не заговаривал и вопросы Вальрика игнорировал, точно не слышал. Да и плевать, зачем слова, когда есть сабли, и арена, и ноющие от усталости мышцы, а потом, когда тишина и выключен свет, воспоминания.