Книга суда
Шрифт:
– И что это?
– Вероятно одна из мутировавших форма туберкулеза, которую ты подхватил еще в лагере, но проявилась только сейчас. Если бы не воспаление, все бы обошлось, а так… ну полгода у тебя есть. Обратишься к да-ори, срок увеличится, ненадолго, но пару месяцев сверху выцарапают.
Полгода… это не так и мало, целая весна и лето, а осенью умирать не страшно. Осенью все умирает, желтые листья в холодном дожде, ранние сумерки и жухлая трава.
– Есть, правда, еще один вариант… я могу кое-что изменить в тебе, и болезнь просто исчезнет.
– И кем я стану?
– Большей частью человеком, просто с некоторыми
– Голос замолчал. Горячее пятно в груди медленно остывало, но все-таки… все-таки полгода слишком мало. В подкрашенном темнотой окне отражается белое перекошенное лицо, а ведь будет только хуже, снова кровать, снова тулуп и полные беспокойства глаза, ощущение беспомощности и ожидание приближающейся смерти.
– Я согласен.
Коннован
Господи, помоги мне! Больше все равно обратиться не к кому. День ко дню, неделя к неделе, а я все так же удручающе беспомощна. Я не понимаю и десятой части того, что нужно делать. Я не справляюсь. Пытаюсь, но… слишком сложно, слишком много всего и никого рядом, кто бы помог. Рубеус только упрекает, Мика молчит и улыбается, но в ее улыбке я читаю презрение, и чувствую себя хуже.
Хотя куда уж хуже? Все валится из рук. Два месяца жизни на то, чтобы убедится в собственной никчемности. И вот мы снова ссорились. Точнее, Рубеус орал на меня, а я даже не понимала, что опять сделала не так. Глупая ситуация, последнее время я только и делаю, что попадаю в глупые ситуации.
– Ты даже не пытаешься вникнуть в суть вопроса!
– Он с такой силой ударил кулаком по столу, что чашка с чаем жалобно звякнула и опрокинулась. По бумагам поплыло светло-коричневое сладкое море. Я хотела смахнуть его рукой, но только размазала.
– Коннован, что с тобой? Ты ведешь себя, как… как трехлетний ребенок!
Рука пахла чаем, а по запястью стекала темная капля, я слизнула - сладкая. И холодная. Пока мы тут ругались, чай совершенно остыл, а я горячий люблю.
– Ты должна более серьезно относиться к своим обязанностям!
– Рубеус сгреб в охапку бумаги и задвинул их в дальний угол стола.
– У тебя есть долг и…
– Я обязана его выполнить. Знаю, помню.
– Тогда почему ты делаешь все возможное, чтобы развалить то, что мы с Микой создавали на протяжении нескольких лет?
От этих слов меня корежит. «Мы с Микой». Я же существую отдельно от них. Я им мешаю, и вообще они были бы рады, если бы я не вернулась, если бы сдохла где-нибудь в Проклятых землях, это бы избавило их с Микой от многих проблем. Я сама жалею, что выжила, но вслух говорю какую-то совершеннейшую глупость:
– У Мики новое платье, она красивая, правда?
– Кто, Мика?
– От подобного вопроса Рубеус несколько теряется.
– Какое это имеет значение?
– Не знаю, наверное, никакого.
– Коннован, ты… ты невозможна.
– Он опирается на стол и нависает надо мной, донельзя раздраженный и не скрывающий своего раздражения.
– Ты думаешь совершенно не о том. Иногда я начинаю сомневаться в том, что ты вообще думаешь. Или Мика права и ты все делаешь нарочно? Просто, чтобы позлить меня?
Пожимаю плечами, под его взглядом неуютно, а упоминание о Мике моментально отбивает желание
объяснять что-либо. Да и что мне объяснять? Что я ни черта не понимаю в управлении Директорией? И понятия не имею, как далеко распространяются мои права и в чем заключаются мои обязанности? Что Ветер не слишком охотно откликается на мой зов, а поток бумаг, ежедневно сваливающийся на мою голову, вызывает приступы паники? Что мне проще подчиняться, чем приказывать?Наверное, раньше я бы попыталась рассказать ему об этом, но сейчас… зачем, когда они с Микой и так все решили, а я существую совершенно отдельно? Сама по себе?
А с Торой можно было играть в вопросы. И пить несуществующий час с клубничным вареньем. Или земляничным. Или, совсем редко, вишневым. Вишневое мы обе любим чуть меньше.
Из моего молчания Рубеус делает совершенно неправильный вывод.
– Значит, она права. Ты просто маленькая, обиженная на весь белый свет девчонка, которая пользуется случаем, чтобы напакостить как можно больше.
От девочек пахнет молоком и корицей. Косички-бантики и белые сандалеты. Девочки живут в сюрреалистичном мире, который я покинула по доброй воле. Променяла. На что?
– Неужели? А что еще она говорила?
– Что ты зря вернулась.
– А ты тоже так думаешь?
Хочется услышать «нет», но он говорит:
– Да.
Словесное фехтование не моя сильная сторона, но на удар отвечаю ударом.
– А человеком ты был лучше.
Рубеус вылетел из кабинета, напоследок хлопнув дверью.
Ну вот он и сказал то, о чем думал. И мне даже не больно, почти не больно, я ведь и так все знала заранее, я даже знаю, чем это все закончится, и ни о чем другом думать не могу.
Ладонь липкая. Наверное, бумаги тоже слипнуться в один сплошной бумажный комок, неудобочитаемый и бесполезный. Такой же бесполезный, как я. Обидно.
Глава 11.
Рубеус
Господи, ну кто его за язык тянул? Зачем было говорить это? У Коннован вдруг стало такое лицо, будто… будто он снова ее ударил. Твою мать! Он ведь хотел всего лишь разобраться, поговорить, но почему-то этот разговор, как и все предыдущие, плавно перешел в ссору.
Ну почему все получается настолько нелепо?
Мика ждала в гостиной, спокойная, элегантная, соответствующая обстановке. Она поняла все без слов, встала, подошла и, заглянув в глаза, тихо спросила.
– Опять? Поругались, да? Она не стала тебя слушать?
– Опять. Поругались.
От Мики пахло чем-то тяжелым и сладким, черные волосы уложены в аккуратную прическу, черное строгое платье подчеркивает плавные линии фигуры. Она и вправду красивая.
– Не переживай, ей просто нужно время, чтобы освоится… разобраться.
– Она даже не пытается разобраться! Она изменилась. Не слушает, что я говорю. Делает все по-своему. Ошибается и тут же повторяет ошибку.
– Она не привыкла управлять. Коннован никогда и ни за что не отвечала.
– Мика расселась в кресле, закинув ногу за ногу.
– Карл не слишком-то приветствовал инициативу. Он отдавал приказы, она выполняла. А вот самой что-то решать… выбирать… наверное, тяжело.
– Наверное.
– А сейчас еще ревность добавилась. Ладно, ладно, не хмурься, больше не слова.
– Мика засмеялась. Мика ко всему относилась с потрясающей легкостью.