Книга суда

– Только спокойно, - попросил Голос.
– Тебе сейчас не следует привлекать внимания.

От голоса Фома отмахнулся, черт с ним, со вниманием, ему нужно знать, где Ярви. И если с ней что-нибудь случилось… Пистолет удобно лег в руку, вспомнить бы еще как им пользоваться. Сначала зарядить, передернуть затвор, снять с предохранителя, прицелится и стрелять. Грохот прокатился по дому, а деревянная стена, возмущенно брызнув черными гнилыми щепками, проглотила пулю.

В доме старосты окна пропускали слабый желтый свет, а пес во дворе, завидев нежданного гостя, разразился лаем, который враз подхватили другие собаки. Но стучать пришлось долго, сначала кулаком, потом рукояткой пистолета, в другой раз Фома отступил бы - нехорошо людей в неурочный час беспокоить - но сейчас дело было чересчур важным. Наконец, протяжно заныв, дверь открылась, и на пороге появился Михель.

– Ты? Живой?

– Живой.

– Живой!
– Михель обнял так, что кости затрещали.
– Живой, сукин ты сын! А я и говорю, что вернется, что таких костлявых не то, что жрать - смотреть тошно! Давай в дом. Мамко! Батько!

От крика уши заложило, ребра после дружеских объятий ныли, но на душе было легко и приятно. Вот только один вопрос мучил, и Фома его задал:

– Ярви где?

– Да тут она, куда ж ей еще иди, - Михель враз помрачнел и тихо добавил.
– Только тут дело такое… пошли в коровник, что ли, а то чего на улице разговаривать?

Темное приземистое здание занимало дальний угол двора и по размерам равнялось дому, а может и больше.

– Ты извини, что тута, - Михель отпирая замок, - в доме нормально поговорить не дадут, батько, он брату верит и ничего слушать не станет. А я супротив его не могу.

Под соломенной крышей обитало сыроватое пахнущее сеном тепло, дремали коровы, бестолково толклось в загоне овечье стадо, копошились во влажной грязи свиньи.

– Ты ж ничего толком и не сказал, куда уходишь, надолго ли, вернешься или нет. Я-то знал, что вернешься, но батько и слушать не захотел. Сказал, что раз нету тебя, то негоже бабе одной жить. И раз уж Ярви в деревне осталась, то пускай в дом и возвращается. Ну она-то, может, и не сильно хотела, но вернулась, потому как знает, что батьку перечить нельзя. А на второй день он ее Удольфу помогать отправил. У того жена болеет, а дочки с хозяйством и не справляются. Вот она и ходила, туда провожу, и назад тоже, но не могу ж я с нею целый день сидеть-то.

Корова, высунув морду в дыру помеж досок, шумно тянула воздух влажным носом, длинный розовый язык то и дело прочищал ноздри, то в одну залезет, то в другую.

– Ну сначала-то оно ничего было, видать, понял, что нехорошо сироту обижать. И Ярви возвращалась спокойная, а потом снова плакать начала. И синяки появились. А вчера и вовсе с лицом разбитым пришла. Упала, говорит, а где ж она упасть могла, когда никогда не падала? Я у дядьки выспросил, а он к батьку побежал. Дескать, стращаю и за ведьму заступаюсь, которая и меня совратить пытается, оттого и на добрых людей напраслину возводит.
– Михель смущенно пожал плечами.
– Ну а у батьки разговор короткий, ее выпорол, а мне со двора выходить запретил.

Корова вздохнула, точно сочувствовала хозяину, и поскребшись черно-белым боком о стену, отошла в другой конец загона. А Фоме вдруг подумалось, что Михель похож на эту корову, здоровый, сильный, а толку никакого. Отца он боится, дядька - родной человек… Ничего, Фоме не родной и бояться Фома никого не боится. И пистолет в кармане придает уверенности.

– Где живет?

– Кто?
– Михель виновато улыбался.

– Дядька твой. Далеко?

– Да не, через три хаты к дороге ближе. А что ты делать собираешься?

– В гости сходить, - Фома почувствовал, что еще немного, и он всадит пулю между этих чистых незамутненных разумом глаз. Завидовал он. Было бы кому завидовать…

Квадраты окон на белой стене, покатая крыша, заботлива выстланная черепицей, и забор из уложенных волной досок. За забором хрупкая темнота весенней ночи, из которой скалится, рычит цепной пес. И хозяин, взбудораженный лаем, вышел-таки на крыльцо.

– Кого там принесло, на ночь глядя?

– Ты - Удольф? Который брат герра Тумме?
– Фома вдруг понял, что не имеет представления о том, что говорить. Пистолет в кармане, но ведь просто войти и выстрелить нельзя.

– Ну я, - хозяин подошел к забору, был он высок, плечист, пожалуй, покрупнее Михеля будет.
– А ты кто такой?

– Фома.

– Чужак, значит, - Удольф усмехнулся.
– И зачем пришел?

– Поговорить.

– А не о чем мне с тобой разговаривать, - Удольф облокотился о забор и тот жалобно затрещал под весом могучего тела.
– Иди, блаженный, пока я собаку не спустил.

Черная борода, сдобренная серебряными нитями седины, покатый лоб и широкий, бычий нос. Пожалуй, этого человека можно было бы испугаться, но вот Фома отчего-то страха не ощущал. Злость - да, желание убить - тоже, но вот страха не было.

– Иди, иди… а станешь языком трепать, то и на тебя управу найду. Чужаков тут не любят.

– А их нигде не любят, - Фома вытащил из кармана пистолет.
– Вот только у чужаков преимущество есть. Знаешь какое? У них глаз незамыленный, а потому если видят подонка, то подонком и называют. Несмотря на все клятвы.

– Так значит… нашла благодарные уши… думаешь, раз ты с нелюдью на короткой ноге, то все можно? На моей стороне закон.
– Удольф бухнул кулаком в грудь.
– И люди тому свидетели. А потаскухе твоей в приличном доме не место! Пришла сюда и снова ко мне ластится, кошка блудливая! Да я завтра же к брату пойду, суда потребую… пусть как положено со шлюхой поступать, на цепь возле колодца, чтобы каждая честная баба в лицо плюнуть могла.

Фома совсем успокоился, даже если придется убить этого человека, совесть мучить не станет.

– До завтра ты не доживешь. Я тебя сегодня пристрелю.

– Да ну?
– Удольф не поверил, усмехнулся, демонстрируя ровные белые зубы.
– Вот так сразу и пристрелишь?

– Сначала попробую договориться, если не получится, то… - Фома повернулся и, не глядя, выстрелил туда, где раздавалось злое собачье ворчание, тут же сменившееся испуганным воем. Надо же, попал… он только напугать хотел и не думал, что попадет. Тут же стало жаль ни в чем неповинное животное.

– Вот как значит… - Удольф побледнел и на шаг отступил от забора.
– Из-за какой-то потаскухи человека пристрелить готов?

– Во-первых, Ярви - не потаскуха, и ты это знаешь. Во-вторых, завтра же ты прилюдно раскаешься, расскажешь, как все было на самом деле. Ну а в-третьих, если ты хотя бы глянешь в ее сторону, то разговаривать я больше не стану. Пуля в лоб и все.

Визг сменился тонким поскуливанием, видать, собаку задело серьезно. Ну до чего нехорошо получилось, в следующий раз, если выпадет подобная ситуация, стрелять надо вверх.

– А сам что делать станешь? Думаешь, тут станут убийцу терпеть?

– Уйду.
– Фома поставил пистолет на предохранитель, просто, чтобы еще кого случайно не ранить.
– Мир большой, и это место ничем не хуже и не лучше любого иного. Так что ты подумай, Удольф, благо почти целая ночь впереди.

«Я не собирался изгонять его из деревни, более того, был весьма и весьма удивлен тем фактом, что Удольф предпочел бежать, бросив и жену, и детей, и нажитое имущество, но не допустить, чтобы другие увидели истинную его сущность. Теперь в деревне косо смотрят не только на Ярви, но и на меня, только в отличие от нее я к этим взглядам равнодушен, потому как понимаю правильность моего поступка и если за что себя корю, то лишь за то, что не сделал этого раньше».