Кодекс

— Я ведь могу легально накрыть распространителей. Заодно улучшу себе и участку статистику раскрываемости.

— Можешь, — Роланд открутил проволоку, и теперь аккуратно выкручивал пробку, — Но не будешь. Признайся, тебе же любопытно. Кроме того, если помнишь, ты мне обещала доказать свою порочность. Ну так вот твой шанс.

Со сдавленным хлопком, пробка выскочила из горлышка. Тонкий язык тумана вытек из бутылки, распространяя необычный, но интригующий запах. Напарник принюхался.

— Повезло. Не превратилось еще в уксус. На самом деле не знаю, действует ли оно на людей с имплантами. Биохимия, по идее, та же, но мало ли.

— Только один способ узнать. Бокалы ты, я так понимаю, не захватил?

— Конечно, нет. Мы не допотопные буржуа на званом ужине, а копы на блошином рынке в заброшенном здании. Нам положено пить прямо из горлышка. Прошу.

Майор приняла бутылку из его рук, отпила сначала небольшой глоток, затем другой. Вкус был смутно фруктовым, с легким покалыванием углекислоты и непривычной горечью на фоне. Она вернула шампанское напарнику, и тот не задумываясь опрокинул ее.

— Впрочем, некоторые приличия можно и соблюсти. Тут есть кафе, можем присесть там и заказать какой-нибудь десерт, — сказал он.

Кафе представляло собой участок атриума, где беспорядочно были расставлены пластиковые столы и стулья — еще одно антикварное нарушение, отметила про себя майор, пластик был запрещен в Магне. Роланд заказал по куску торта на каждого, сел напротив Мари. Открыл, было, рот, будто хотел сказать что-то, но осекся. Вместо этого снова отхлебнул из бутылки и передал ее майору. Молчаливый обмен продолжался некоторое время. Принесли заказ — два треугольника слоеной выпечки. Мари отрезала вилкой кусочек на пробу. Во вкусе чувствовалось что-то натуральное и, несомненно, тоже запретное. Шампанское уже кончилось, когда Роланд окончательно собрался с духом высказать то, что явно давно уже было у него на уме.

— Мари, слушай. Я не слишком дружу с намеками и неявными сигналами. Да и с явными, пожалуй, тоже. И не люблю ходить вокруг да около. Потому хочу сказать тебе… Или спросить у тебя… В общем хочу выяснить, прямо и четко, — он снова остановился, подбирая слова.

— Продолжай, — мягко сказала майор. Она примерно представляла, что услышит дальше. Перспектива немного пугала, потому что она сама еще не знала, что ответит.

— Суть в том, что ты меня запутываешь. Скажешь иногда такое, что я не знаю, что и думать. Вот скажем сегодня, насчет свидания. Я слышу такое и не знаю, настоящий это флирт, или неудачная шутка, о которой ты и не думаешь, что я могу воспринять ее всерьез. Хочу воспринять всерьез. Потому я и называю тебя наивной невинностью. Потому что представить тебя флиртующей я тебя просто не могу. И выходит так, что ты играешь с моими чувствами, сама того не замечая. Поэтому. Поэтому, собственно, вопрос. Что ты действительно обо мне думаешь? Ты и я, может из этого что-то получится.

Некоторое время Мари сидела, опустив глаза. И все же чувствовала, как Роланд нетерпеливо сверлит ее взглядом.

— Во-первых, — начала она, — я только сейчас узнала, что у тебя есть какие-то ко мне чувства.

— Как для следователя, ты не слишком наблюдательна.

— Как для влюбленного, ты не так уж бурно выражаешь свою страсть.

— Бурные выражение страсти сейчас в принципе не в почете. Не говоря уже о том, что я половину жизни провел в мете, присоединенный к деке, почти не видя живых людей. Где уж тут научится выражать эмоции. Ладно, тут уж mea culpa. Но это было во-первых. А что во-вторых?

— Во-вторых, ты, в итоге, не так уж прямо спросил. На “что ты обо мне думаешь” я вполне бы могла ответить, что считаю тебя прекрасным напарником, и что у нас с тобой получится выстроить качественное профессиональное сотрудничество. Но ладно, я тебя поняла. Что до моего ответа…

Роланд наклонился вперед, ожидая вердикта.

— … то насчет этого мне нужно сначала подумать.

Услышав эти слова, напарник словно бы даже обмяк на несколько секунд, уронил голову на грудь. Но когда поднял лицо, он уже улыбался, с грустной иронией.

— Это ведь хуже всего. Прямо-таки полная противоположность прямого ответа. Даешь надежду обреченному. Но знаешь что? “Подумаю” — это все-таки не отказ. И мне пока хватит и этого.

Он повернул голову, прислушиваясь к льющейся от прилавка с пластинками музыке. Встал, протянул Мари руку.

— Потанцуем?

— Я не умею.

— Будто я умею, — он пожал плечами, — это в любом случае не важно. Главное начать, а дальше пусть нас ведет музыка и вино.

Только когда она попыталась встать, майор заметила, каким необычно легким казалось ее тело. Она словно парила на облаке, и ступни ее только слегка касались земли, которая покачивалась под ногами. Равновесие давалось нелегко, и Мари раскинула руки, чтобы не упасть.

— Мда, майору больше не наливать, — сказал Роланд, наблюдая за ней, — Какие уж тут танцы.

— Подожди. Подожди, — Мари подняла ладонь, давая знать, что помощь ей не нужна. Понемногу мир перестал кружиться, и поступь ее стала тверже, — Просто непривычно было. Прошло уже. Ладно, идем.

Они вышли в центр зала, ближе к проигрывателю, на котором медленно вращался лаково-черный диск пластинки. Роланд взял ее правую руку, свою правую ладонь положил ей на талию. Шагнул вперед и чуть в сторону, мягко ведя Мари в плавном круговом движении. Поначалу она невольно сопротивлялась его напору, но скоро позволила себе расслабиться, отдав себя в его руки. Полутемный, полный людей зал плыл мимо. Несколько посетителей последовали их примеру, и теперь три или четыре пары скользили по граниту пола, описывая бесконечные круги. Пусть ритм музыки не подходил для вальса, пусть она оступалась иногда, все же в этом танце было что-то, что словно наполняло майора теплом и медовым, янтарным светом.

И когда музыка кончилась, когда настала глубокая ночь, и пришло время прощаться, тепло это не ушло. Вернувшись домой, Мари, не раздевшись еще, прислонилась плечом к стене, и снова вспомнила прошедший день, теплый дождь, рябь на поверхности воды, тихую музыку, мягкий свет ламп, вкус шампанского и совершенно новое ощущение уюта.

Уведомление вспыхнуло в нейроинтефейсе, и все это, хоть и не померкло, но все же отошло на второй план. Видеосообщение от неизвестного пользователя. Прежде чем принять его, майор переоделась, села за столом на кухне.

Перед ней возник Никита. Он стоял на улице, и в окружающей его темноте было живое дыхание, которое шестым чувством давало понять, что это не очередной конструкт, а реальность мертвого города затерянного в сердце пустоши. За его спиной, на фоне светлеющего уже неба, вырастал силуэт невысокой башни.

— В этот раз мы поговорим о том, что тебе, Мари, должно быть ближе других моих рассуждений. Поговорим о законе и этике, — начал он, — Что есть закон? Этический консенсус, социальный компромисс. Не вполне осознанная тирания большинства. Закон проистекает из противоречивых индивидуальных эгоистичных импульсов, которые в совокупности, помноженные на общество в целом, пытаются изобразить нечто вроде всеобщего блага. Говоря проще, человека может привлекать идея огреть своего ближнего дубиной и присвоить принадлежащие ему богатства. Но, в то же время, сам он не хотел бы, что так с ним поступил сосед. Взвесив за и против, риск и выгоду, он приходит к выводу, что оптимальным вариантом был бы полный запрет на подобное перераспределение средств. Когда большинство индивидуумов приходят к тому же выводу, рождается статья морального кодекса, которая, достаточно устоявшись, становится законом.

И, тем не менее, закон нужно отличать от этики. Закон, по самой сути своей, неспешен, неповоротлив. Закон должен быть высечен в камне и говорить с непререкаемым авторитетом. Иначе его не будут уважать, и закон, лишенный уважения, не будет исполнен. В то же время мораль, как погода, вечно изменчива, подвержена веяниям времени, от технологического прогресса до модных трендов. Особенно в наше время, когда изобретение новых норм — это любимое развлечение цивусов.

И глядя на разнообразие обществ, каждое со своими законами, предписаниями и устоями, рожденными как последствие рациональной, эгоистичной реакции членов общества на конкретные условия, на контекст, в котором существует социум, должно быть очевидно, что не имеет смысла говорить о моральном абсолютизме. Нет, идея несомненно хороша. Есть абсолютное добро и абсолютное зло, праведники и грешники, первых нужно восхвалять, других наказывать, равные условия и безупречное правосудие для всех. Но идеи всегда хороши, пока не пытаешься реализовать на практике. Потому что тогда начинаются проблемы. Мне пришлось бы напрягать воображение или долго искать в истории общества с достаточно извращенным представлением о том, что считается абсолютным добром. Я мог бы привести больше одного примера, когда миллионы людей, на основе все тех же рационально эгоистичных импульсов, вдруг начинали считать благом угнетение, геноцид и тотальную войну, совершенно будучи уверенны в своей правоте. В итоге, абсолютизм в реальности является не более чем релятивизмом полностью лишенным самокритики и интроспекции. Религия часто пыталась претендовать на высшую истину, но, как сказал моя добрая знакомая, когда есть несколько конкурирующих высших истин, да к тому же с постоянно меняющимися интерпретациями священных текстов, едва ли среди них можно найти абсолют, идеальный кодекс.