Кодекс

Конечно, были попытки создать систему универсальную. К несчастью, они обычно пытались решить вопрос с использованием даже большей арифметической рациональности. Взять, к примеру, утилитаризм. "Человек должен поступать так, чтобы его действия принесли наибольшее счастье наибольшему количеству людей". Прекрасная идея, как всегда. Если не слишком о ней задумываться. Потому что после некоторого размышления, становится ясно, что счастье — понятие размытое, субъективное и исключительно труднодостижимое. Пришлось корректировать определение, заменить счастье на нечто более осязаемое и объективное. Вместо наибольшего счастья — наименьший вред. Идеалом утилитаризма стала максимальная безопасность, избавление от страданий, физический комфорт. И не важно, насколько для этого нужно ограничить всякую свободу, не важно, что человек объективно, физически не страдающий, может быть в то же время глубоко несчастен. С точки зрения утилитаризма, лучшее устройство общество — это тюрьма. Сухая, теплая тюрьма, с трехразовым питанием. Но все же тюрьма. И я даже не говорю о нерешительности неизбежно происходящей из самого основания этой идеологии. Истинный утилитарист не может даже выдохнуть спокойно, не думая, не навредит ли это окружающим и потомкам. Всякое действие имеет множество непредсказуемых последствий, и единственный морально верный выбор — это не делать ничего.

Есть ли альтернативы? Конечно, есть. Можно рассмотреть деонтологическую этику Канта, где моральность действия определяется его мотивом, независимо от всяких последствий. Проще говоря, он предлагает мостить благими намерениями дорогу в ад. "Поступай в соответствии с максимой, которая могла бы стать универсальным законом". И здесь мы снова упираемся в невозможность самого универсального закона, абсолюта, порожденного человеческим разумом. Потому что человеческий разум имеет склонность рождать чудовищ. Кант настаивает на действии с нравственным императивом, лишенном при этом четкого морального компаса. Разрешает творить зло, при условии, что мотивы его кажутся свершителю благородными. Нет, это, пожалуй, тоже не подходит.

Никита взял паузу, прошелся из стороны в сторону, подбирая дальнейшие слова, продолжил.

— Что остается тогда? Какая система требует действия, но действия по-настоящему этичного, имеющего в основе своей противостояние очевидному злу? Есть ли вообще возможность отличить добро от зла? Сократ считал, что да. Что можно действовать, руководствуясь высшей добродетелью. Высшей добродетелью, включающей в себя все остальные, он считал мудрость. Не логику, не рациональность, не холодный интеллект, а именно мудрость. Мудрый человек может легко отличить тьму от света, может поступить правильно. Просто правильно. Действовать в соответствии с контекстом ситуации, основываясь не на каком-то надуманном благородстве в самой сути поступка. Действовать, не сводя моральные дилеммы к простой арифметике, противоречащие самой человеческой природе, без попыток угадать, к какому урагану приведет взмах крыльев бабочки.

Да, я понимаю, что у этого подхода тоже хватает очевидных проблем. Даже если я сам стремлюсь соответствовать этике добродетели, мне все же не хватает мудрости, не хватает решимости, не хватает мужества. Но я вижу тебя, Мари, пусть и чужими глазами. Вижу человека, который, даже не задумываясь об этом, живет по сократовским идеалам. Человека, который разит зло без тени сомнения, но потом залечивает раны поверженного врага. Честно говоря, — Никита приподнял уголки губ в сдержанной улыбке, — это немного даже бьет по моему самолюбию. Видеть кого-то, кто настолько лучше меня. Но, одновременно, это дает мне надежду. Что когда мы встретимся — а встретимся мы уже очень скоро — ты поступишь правильно. Приходи, и ты получишь нужные тебе ответы и сможешь вынести вердикт.

11

— Итак, если я вас правильно понял, вы хотите бросить участок, которому и так не хватает людей, и отправиться на поиски декера, который, возможно, ничего незаконного не сделал?

Генерал неодобрительно посмотрел на Мари и Роланда.

— Как минимум, он сбежал из-под стражи. И убежал далеко, вглубь пустоши. Несправедливо обвиненные такого не делают, — ответила майор.

— Ну да и бес с ним. Не все ли равно как он попал в пустошь, как ликвидатор или своим ходом.

— Разница в том, что он в любой момент может вернуться.

— Пусть. Его засекут камеры наблюдения. Тогда мы его и возьмем. Без необходимости снаряжать опасную экспедицию и отлынивать от важной следственной работы.

— У нас есть основания полагать, что сделал нечто, что ставит под угрозу общество Цивитас Магна.

— Да, майор, я тебя услышал в первый раз. Только вот ты не можешь сказать, в чем конкретно эта угроза заключается, а подозреваемого описываешь как наивного мечтателя.

— Именно. Мы до сих пор не знаем, что именно он сделал, или думает, что сделал. И даже наивные мечтатели вполне могут наворотить дел, если у них будут нужные инструменты. Которые у него вполне могут быть. Напомнить вам о “Вестниках”? Да, в тот раз биологическое оружие старой империи не сработало. Но если декер нашел нечто, что сработать может? Только в этот раз оружие не биологическое, а кибернетическое. Нам нужно выяснить точно.

— В прошлый раз вам допрос не слишком удался, насколько я помню.

— Да. Но в этот раз он обещал мне все рассказать, если я прибуду в закрытый город. Он пытается убедить меня в чем-то. Переманить на свою сторону.

— И как, получается у него? — с иронией спросил генерал, приподняв кустистую бровь.

— Не слишком. Он говорит загадками.

— А тебе не приходило в голову, что это ловушка? Что он пытается заманить тебя обещанием разгадки, а сам в это время будет в засаде, готовый напасть.

— Приходило, — Мари пожала плечами, — только зачем ему это? Проще было бы правдиво изложить свой план, и надеяться, что мы не станем преследовать его в зоне отчуждения. Если он этого не делает, то скорее всего, ему есть что скрывать.

— Допустим. Но зачем ему в таком случае вообще что-то рассказывать, убеждать? Зачем дожидаться тебя, сидя на месте, а не уйти в место, где нам и не придет в голову его искать?

— Он считает меня идеалом сократовский мудрости, что бы это ни значило. Уверен, что я в конце концов увижу, что он прав и встану на его сторону. Кроме того… — майор вздохнула. Почему-то следующие слова говорить в глаза генералу было тяжело. Но лучше ответить прямо, — Мне кажется он в меня влюблен. Или что-то вроде того.

— Когда успел, интересно? Пока ты его вязала, или пока допрашивала.

— Я знаю, звучит это странно. Но он вообще человек странный. К тому же, насколько я могу судить, декеры в принципе не избалованы женским вниманием…

Роланд, не участвующий в разговоре — потому что до сих пор был в опале, да к тому же не дорос еще званием, чтобы встревать в беседы старших чинов, если те к нему не обращались напрямую — услышав эти слова как-то странно хрюкнул. Генерал метнул в его сторону строгий взгляд, и напарник вытянулся по стойке смирно с непроницаемым лицом. Мари продолжила:

— …потому неудивительно, что он вцепился в первую увиденную.

— Звучит все это очень натянуто. Но ладно, будем считать, что ты меня уговорила. Как далеко этот номерной город?

— По расчетам Роланда — два дня на кроулере. В одну сторону. При условии, что не будет никаких непредвиденных обстоятельств. Поэтому сложно сказать. Пусть будет десять дней на все.

— Хм. Сделаем так. Чтобы у вас была мотивация справиться быстрее — время сверх пяти дней пойдет из ваших отпусков. Я пока обзвоню ликвидаторские колонии, посмотрю, кто может занять нам машину. Свободны.