Кодограмма сна

– Возвращение на свою социальную нишу, видимо, было с хорошей примесью отчаянья, – заметила Федора, – ибо парень готов свой маленький пригородный мирок спрятать в мешок, чтобы отделаться от него, хотя бы так, если уж не удалось уехать…

– Да уж, наканунные настроения на лицо… – согласилась с ней старперка похожая на торшер, – внимание…

ОСЕНЬ.

Самые яркие краски.Самые скучные дни.Хочется детские сказкиЧитать до самой зимы.Хочется окна зашторитьИ сидеть при свечах.С кем-нибудь умным споритьО невозможных вещах.Плавают лица в тумане.Тускло посуда блестит.Тешась невинным обманомСкворушкой сердце свистит.Ночь далека и смутна.Входит полуденный сон.В сумерках будет утро –Возобновит разговор.Вряд ли он будет долгим.Вряд ли помчится ввысь.Снег за окном лег тонкий.Необходимо пройтись…

– Вот и перевернута последняя страница… – вздохнула уборщица, – 11 стихотворений, 16 страниц – казалось бы, безделица! Ан нет… Перед нами прошла жизнь молодого человека, нашего современника на протяжении целого года. Приходиться признать, что лирический герой нашего поэта не отягощен ни трудом, ни учебой. Он не борется, а просто плывет по течению дней, хороня их равнодушно, как дети лепят козявки где попало. Теперь, мы, кажется, можем уяснить себе что кроется за названием "КНИГА МАЛГИЛ"! Я расшифровываю это так:

КНИГА МАЛеньких моГИЛ

Раздались было аплодисменты и выкрики одобрения, как вдруг, дверь в клуб с грохотом распахнулась… Бабки стали поворачивать свои черепашьи головы на шум, но ничего не увидели. Тут разбилось окно. С улицы в помещение с ужасным воем и пламенем ворвался Супер – пупер. У него на плечах со шмайсером в руках сидела Авдотья Стожарова. Она палила во все стороны, не жалея патронов. Воспользовавшись сумятицей, Супер – пупер повыхватывал у старперок листки из книги и странная парочка исчезла, умудрившись никого не убить и даже не ранить. Клуб, конечно, теперь требовал ремонта… Но Елизавета Пална и ее товарки махали вслед улетевшим платочками и наперебой повторяли сквозь слезы:

– Вот как надо неистово, до самозабвения любить шалости и маленькие безобидные шутки… Он прилетел, прилетел… Хотя никто и не верил, что он прилетит… И вот, вот… Снова улетел… Но он вернется, вернется, без всякого сомнения, как вернулся Кетцалькоатль…

44

– Мадам, ваша почта…

Таню Егорова, главный редактор модного культурологического журнала "АР ТЫ И ФАК ТЫ", вынырнула из бочки с солеными огурцами и сладострастно улыбнулась. Перед ней стоял ее секретарь Бонифаций. Тоненький молодой человек в мятом костюмчике из "МОССЕЛЬПРОМА" имел поистине львиную гриву каштановых волос. Еще недавно этот юноша работал в цирке помощником фокусника. Он чудесным образом подменял на потеху публике в "волшебном" ящике то русалку, то голубей, то фрезерный станок или бетономешалку. Таню заметила его на премьере и немедленно выкупила у фокусника за вязанку дров и мешок лука.

Во время ее продолжительных занятий в редакции Бонифаций обычно помещался в верхнем ящике письменного стола и по мере необходимости являлся то козлоногим сатиром, то крылатым ангелом, то мускулистым водителем грузовика. Правда, для этого в столе приходилось держать козий горошек, моль в баночке и машинное масло на блюдечке… Еще Бонифаций приносил почту и превосходно готовил кофе. Вот и теперь он принес целую лохань кофе, в которой плавали письма. Таню вылезла из бочки, села на пень за стол и стала их разбирать. Бонифаций в это время снимал с нее стебли укропа и листья черной смородины. Главный редактор ждала важных известий с Западного культурного фронта. Еще один соотечественник выбился в люди в тамошнем шоу-бизнесе. Молодым людям, ищущим делать жизнь с кого, на которых работал "АР ТЫ И ФАК ТЫ", не вредно было узнать об этом от самого парня. Егорова договорилась о небольшом автобиографическом материале с ним лично, когда попробовала самое модное в этом сезоне развлечение – ловлю селедки с сейнера в Северном море с последующей ее разделкой и консервированием. Как не странно, крутой парень не обманул. Вот пухлый конверт, склеенный из рекламных листовок фирмы по обучению стригалей овечьей шерсти – от него. В этот момент Бонифаций опрокинул лохань кофе на Егорову. Поржали. Потом Таню взяла конверт и снова забралась в бочку с солеными огурцами. Там ей работалось особенно хорошо, ведь Бонифаций мог превратиться в соленый огурец любого размера… Опустившись на дно бочки, Егорова приступила к знакомству с материалом…

45

Вот как я стал персонажем мультипликационного сериала, хотя на самом деле я хотел быть настоящим русским писателем или художником. Ну да ладно…

Моя жизнь в русском искусстве достаточно хорошо отображена на моем сайте "пурга.ru. Посетителю бьет прямо с дисплея в лицо настоящий, колючий снег и обжигающий морозный ветер. Там есть все: Сибирь, КГБ, гиперболоид инженера Гарина, Борис Бодунов, Наташа Фатальная и захоронения радиоактивных отходов в заброшенных церквях. Желающие могут познакомиться…

Сам же я, вырулив модный арт-проект "ВЕСЬ ТИРАЖ", свалил на постоянное место жительства заграницу. Теперь у меня нормальный буржуазный быт на островах в социалистической Северной Европе.

Иметь каждый день горячую ванну, пятиразовое низкокалорийное питание, немного джоггинга и бодибилдинга жизненно важно для вас, если вы делаете по настоящему левое, революционное искусство.

Обычно я работаю до обеда. Создаю разные интересные арт-проекты. Для начала придумываю какое-нибудь заковыристое название из тех, знаете ли, что ни уму ни сердцу… Например:

ПИСАТЕЛИ РАБОЧЕГО КЛАССА.

Потом в сети собираю всякую информацию, связанную с этими словами, и компоную ее в что-то типа пресс-релиза, но это так, для тупых… Получается нечто вроде следующего:

"В некоторых годах в СПБ собиралась одна компания. Она собиралась вокруг Михаила Гузки, много лет беззаветно трудившегося водопроводчиком в банях Северной Пальмиры. Среди прочих, в эту компанию входили обмотчик – изолировщик труб 3-его разряда Дени Рождественский и электромонтер Иван Жан. Предметом собраний этой компании была литература рабочего класса. Все члены компании ее сочиняли. Но их не печатали. Россия тогда в очередной раз опустилась на дно океана бытия, как Атлантида, и жители ее обратились в рыб, а хрен ли рыбам знать, каков химический состав воды, в которой они гоняются за пищей и просто балуются, пока не всплывут кверху брюхом, но это еще когда всплывут.

От обиды, что их не печатают, наши писатели рабочего класса стали хуже трудиться, перестали выполнять норму и были уволены без выходного пособия, а рыбий профсоюз за них даже не вступился. Для него все, кто плавает близко к поверхности и выпрыгивает, чтобы вычитать нечто в звездном небе, – говно.

Таким образом писатели рабочего класса оказались лишними людьми.

Гузке еще повезло. Он был уже старенький и вышел просто на пенсию. Дедушка Миша, как его звали знакомые распущенные подростки, стал ходить в баню, но не мыться, а творить. В некоем году на кафеле с помощью примитивной бормашины старик стал изображать, как он их называл, "пейзажи" – эротические картинки, иллюстрирующие обычные беседы рабочих, то и дело желающих друг другу совокуплений с кем попало вплоть до мифических персонажей. Десять лет он этим занимался. В бане за работой Гузка и умер.

Молодым Рождественскому и Жану было много хуже. У них не было бормашины, опыта банной жизни, пенсии, и вот…

За пять лет до смерти дедушки Миши писатель Рождественский сочинил небольшой фотороман "СОЛОМОНЕЕВ И ГЛАФИРА", в котором протестовал против отсутствия возможностей у молодых рабочих приобрести отдельную жилплощадь в кредит. Герои фоторомана в знак протеста против угнетающей безбытности отказываются трахаться и заявляют об этом, сидя голыми в постелях, на специально собранной пресс-конференции.

Но дальше всех пошел И. Жан. Однажды он записал в своем дневнике: "Не жили хорошо, нечего и начинать". Жан решил жить плохо, как, собственно, и полагается писателю рабочего класса. Много лет он прикладывает усилия, чтобы сделать эту страшную сказку былью, пока, наконец, не отмечает в дневнике: "Меня прекратили печатать. Сегодня целый день бродил по городу и не встретил никого, даже отдаленно мне себя напоминающего. Мне не выплачивают деньги… Нам нечего есть. Мы страшно голодаем… Мы погибли." За карьерной катастрофой наступает упадок сил: "Я совершенно отупел. Это страшно. Полная импотенция во всех смыслах. Расхлябанность видна даже в почерке. Это не почерк, а кодограмма сна. Самое ужасное в том, что я не сплю…" Все это отражается на интимных отношениях с женой: "Подойдешь к Стелле с нежной душой, а отойдешь с раздражением." В отчаянье Иван Жан обращается к Богу – наверное, к Богу всех рабочих – Крупному Капиталу, и даже сочиняет молитву: "Я больше не хочу жить. Мне больше ничего не надо. Надежд у меня нет никаких. Ничего не надо просить у Крупного Капитала, что пошлет Он мне, то пусть и будет: пособие по безработице – пусть будет пособие по безработице, университетский грант – пусть будет университетский грант – все, что пошлет мне Крупный Капитал. В руки Твои с пальцами – толстыми червяками, Биг Босс, Капитал, передаю дух мой. Ты мя сохрани. Ты мя помилуй и живот вечный даруй мне. Во имя овса, сена и свиного уха. Алюминь." Но молитвы не приносят мира измученной душе писателя рабочего класса. Он жалуется в дневнике: "Вера требует интенсивного усилия и энергии, может быть, больше, чем все остальное: еда, алкоголизм, секс, творчество, перебранки с соседями." Среди остального – только на творчество сил еще хватает. Жан пишет: "Меня мучает "пол". Я неделями, а иногда месяцами не знаю женщины". Выход находится в перформансе: "Подошел голым к окну. Напротив в доме, видно, кто-то возмутился… Ко мне ввалился милиционер, дворник и еще кто-то. Заявили, что я… возмущаю жильцов… Я повесил занавески." Но итог – репрессия! Поэтому его литература начинает носить характер вооруженного восстания: "Я не люблю детей, стариков, старух и благоразумных пожилых… Говорят, скоро всем бабам отрежут задницы… Это не верно! Бабам задниц резать не будут… Травить детей – это жестоко. Но что-нибудь ведь надо же с ними делать!… Я шел по улицам, стараясь не глядеть на непривлекательную действительность…" Конечно, чем она его может привлекать! Не стариками же, которые эту действительность сотворили, и не детьми, которые эту действительность продлевают. Поэтому "…рука невольно рвется схватить перо и…"