Когда диктует ночь
Шрифт:
Луисардо рассказал мне, как удалось спастись типу со шрамом. В конце концов его спутник, трансвестишка, перетерпев боль, швырнул ему спасательный круг из тех, что валяются по всему порту. Путешественник, которому все это неведомо, хромая, бредет по улочкам, которых не знает, но которые боготворит, прожив на них столько жизней, ведь кровь романических персонажей ядовитей, чем сама память, малявка. И путешественнику кажется, что он видит на этих улицах Хуаниту Нарбони, исступленно мучающуюся болью существования, Теннесси Уильямса в поисках звезд и баров, Пола Боулза и даже себя самого с засунутой в карман рукой, сжимающей драгоценное и волшебное сокровище. Улицы эти точь-в-точь такие же, как наши, пахучие и узкие, коричного цвета и бичуемые точно таким же ветром, который вызывает у человека греховный зуд, говорит Луисардо с такой уверенностью, как будто каждый день самолично разгуливает по ним. На стенах соперничают друг с другом мошеннические вывески,
Ветер несет ему навстречу лотерейные билеты, курительную бумагу и старые газеты, некоторые перелетели с другого берега и путаются под ногами у путешественника. Если бы он остановился почитать их, то узнал бы, что Рикина уже мертва. Но путешественник не останавливается почитать газеты, какое там, и продолжает идти вперед по открывающимся его взору пестрым подмосткам, которые словно только что сошли с какой-то старой картины. Кажется, что течение времени не коснулось этого уголка карты. До путешественника долетают долгие гудки пароходов в порту, который с каждой минутой становится все дальше. Слышны также звон колокольчиков и бубенцов, взрывы смеха и дробь военных барабанов, блеяние любви и бубнов. Но над всем этим плывет предостерегающая мелодия черного пианино, больно отдающаяся у него в ушах. Тогда он оборачивается и видит их.
Милагрос пришла на пристань босая. Она опрометью выбежала из дома, как только те ушли, сказала она Луисардо, едва успев причесаться и спуститься по лестнице. Еще она сказала, что видела, как они садились в машину марки «рено» с мадридским номером, выпущенную еще при царе Горохе. Тяжело дыша, она спустилась по Тополиной аллее, перепрыгнула через лежащее на земле тело торговца Библиями и, не обращая внимания на личность раненого, бросилась к пристани. Услышав первые выстрелы, она почувствовала, как что-то внутри у нее оборвалось.
Когда она увидела тело путешественника, то закричала так, что содрогнулся весь город со своими двумя церквями и единственным кинотеатром, тем самым, куда в один прекрасный день пришел знатный свинарь Хуан Луис Муньос — посмотреть фильм с Шерон Стоун. Но не будем отвлекаться и вернемся к Милагрос, у которой слезы смыли родинку и черными струйками отчаяния стекали по щекам. Луисардо подошел утешить ее. Ветер с востока донес до меня обрывки разговора.
— Давай, ступай домой, дурочка.
И вот жандармы накрывают труп вытертым от соприкосновения с другими телами одеялом, из-под которого театрально высовывается бледная рука со вздутыми синими венами. Если правду говорят, что характер человека можно прочесть по его рукам, то характер путешественника был своеобычный. Великодушный и временами крутой, возможно из-за смертельной битвы с самолюбием, которую он вел, сам не помнит как давно.
— Не стой здесь, дурочка, не нужны мне эти представления, — сказал Луисардо Милагрос, ласково гладя ее по волосам и пряча ее лицо в медальонах сусального золота, которыми увешана его грудь.
В этот же момент раздался визг тормозов, заставивший меня обернуться. Это была машина той же модели, которые используют серфингисты для перевозки своих досок, но только выкрашенная в черное, как катафалк, и принадлежащая суду Альхесираса. Из машины вышли двое мужчин. Один худой, в пиджаке с подкладными плечами и кожаной папкой под мышкой. Другой — толстячок с усами и панамой на голове. Он подошел к трупу и едва успел приподнять одеяло, как ветер сорвал с него панаму. Он потянулся за ней, да так неловко, что потерял равновесие и шлепнулся на задницу. Чтобы не рухнуть на труп, следователю пришлось сделать несколько хитрых па, не обращая никакого внимания на вспышки фотокамер и рыдания Милагрос. Тогда раздался второй выстрел, и все произошло в мгновение ока.
Ломаная молния прочертила размытое небо. Тучи разверзлись с громовым грохотом, и из них — чудо да и только — дождем посыпались банкноты. Из Калеты донеслись дробь лошадиных копыт, удивленное ржание, смятенные крики толпы и колокола, бьющие в набат. Несколько дней спустя я узнал, что одна только Святая Покровительница осталась невозмутимой, словно к ней все это не имело никакого отношения. Суровые носильщики, сознавая святость своего дела, не уронили чести Пресветлой Девы. Процессия
сохранила свою стройность, боясь, что чудо вдруг исчезнет, потому что не каждый день с неба сыплются банковские билеты, малявка.Но у явления было и научное истолкование. Я с легкостью пришел к такому умозаключению, как только добрался до того, что мы здесь называем Винья-дель-Локо, где лежали два новеньких трупа, один подле другого. Чуть погодя подоспел Луисардо, который вел Милагрос, обнимая ее за плечи.
— Не смотри, дурочка. — Он закрыл ей глаза ладонью и сплюнул на сторону. Потом вытащил черные очки и протянул их сестре. — Не смотри, дурочка.
Кишки Герцогини были разметаны по песку и еще дымились вместе с револьвером, из которого, очевидно, только что стреляли. Все это напоминало абстрактную картину. Какое-то время спустя я узнал, что тип со шрамом, прикончив путешественника и ни на минуту ничего не заподозрив, вернул револьвер Герцогине. И Герцогиня его взяла. «Давай смываться, браток, пока легавые не нагрянули». И, сказав это, скорее машинально, она два раза в упор выстрелила в своего компаньона. Одна пуля угодила в сердце, опалив рубашку, другая — прямо между глаз, в низкий наморщенный лоб, и вышла через затылок. Ба-бах. Ба-бах. Однако тип оказался из породы упрямых и, прежде чем отдать концы, успел разделать Герцогиню, выпотрошив ее своим ножом. И еще у него хватило сил и времени, чтобы зашвырнуть подальше портфель с черными деньгами. Да так удачно, что, упав на скалы, он раскрылся и содержимое разметало ветром, кроме последней прилипшей окровавленной банкноты. Обнимая Милагрос, Луисардо посмотрел на меня с пляшущей в глубине глаз улыбкой. Никто из них двоих никак не откликнулся на мои предположения. Мы предпочли хранить молчание, предоставив простакам думать, что денежный дождь случился чудом.
Глядя на последние два трупа, я окончательно убедился в том, что Луисардо не на жизнь, а на смерть состязался с реальностью и что во время этой гонки всякий раз, когда его воображение одерживало верх, ревнивая реальность отводила смертельный удар, сближая правду и миф, путая одно с другим. Все это я сообразил, когда увидел в Винье-дель-Локо труп типа со шрамом на щеке, похожим на скорпиона. Возможно, Луисардо видел его накануне у Наты, проезжая мимо на своем мотоцикле. Он остановился и какое-то время разглядывал его. Тот был страшный обжора и без конца ковырялся в зубах. Тогда, и только тогда, дьявол шепнул его имя: Хинесито. Рядом Герцогиня разговаривала с хозяйкой «Воробушков», тоже сидевшей на террасе. В последний раз пробуравив типа взглядом, Луисардо нажал на газ и отправился куда обычно. Это был тот самый вечер, когда путешественник появился в Тарифе, спрашивая о пароме на Танжер, с рюкзаком за спиной и даже не подозревая, что, благодаря зловещему союзу Луисардо с дьяволом, он в конце концов запутается в темном лабиринте интриги, которая приведет его к смерти.
Душевная простота Луисардо уже давно пережила пору зрелости, а вместе с нею Луисардо утратил и всякую способность рассказывать правду. Для меня он еще сохранял щепотку этой правды, которой сам втайне завидовал и которую, я это чувствовал, сукин сын постарается устранить всеми возможными средствами. Далекий от того, чтобы оказывать ему сопротивление, я помогал ему, упрощая задачу, поскольку, блуждая среди туманностей своего будущего величия, думал, что однажды смогу стать потрясающим рассказчиком, таким же или даже лучше, чем он. Веский довод, заставлявший меня внимательно слушать этот рассказ, близившийся к завершению. История, придуманная, чтобы издевнуться над реальностью, вечно завидующей поэтическому вымыслу и страстно желающей найти достойного главного героя, малявка. История, берущая начало в Мадриде, с серебряного портсигара и путешественника, которого он нежданно-негаданно приведет к краху. А что до Милагрос, то ее отвели в «Континенталь» — выпить липового чаю и успокоиться, вместе с женой Ледесмы и Хуана Луиса, продолжал Луисардо свой рассказ о последнем приключении путешественника.
Теперь он в Танжере, малявка, только что заметил своих преследователей и заскочил в первое же попавшееся заведение. Это лавка старьевщика, заваленная коврами, бурнусами, бабушами, и где есть даже телефон-автомат. «Салам алейкум», — приветствует его мавр, тощий и полупомешанный, в красной феске, напоминающей стаканчик для игры в кости. На нем шафранный бурнус, и весь он такой прилизанный и неестественно вежливый, что путешественнику с первого же взгляда кажется подставным лицом. «Алейкум салам». Пахнет сандалом, и путешественник зачарованно разглядывает чайный прибор, кривую турецкую саблю, висящую в углу лютню и разноцветные узоры ковров. У него мелькает мысль украсть чашку прямо на глазах у человека в шафранном бурнусе. Но нет, скорей всего произойдет то же, что и на таможне, все сделают вид, что ничего не видели, и проку от этого будет мало. Ему нужно устроить скандал, «страсти», как выражаются верующие, стычку — к примеру, опрокинуть гору тарелок, поднять шум, желательно погромче, способный отпугнуть его преследователей, которые уже вошли в лавку. Алейкум салам.