Когда уходит темнота

– Что смешного, Дилан? Сейчас сюда придёт прокурор, чтобы отмазать тебя от очередного срока. На те деньги, который я плачу каждый раз, когда ты косячишь, я мог бы купить этот город с потрохами.

Да, я знаю, что он может! В этот раз я действительно облажался. Но я знаю, что он делает это не для меня. Для своей репутации. Отец занимает видное место в должности крупной компании, раскиданной по всему миру. И если бы он дал ход моим маленьким преступлениям, его честь была бы запятнана. А это то, что он любит больше всего на свете. Чувство собственного достоинства. Вот его гордость и его слабость.

В дверь раздаётся стук. Отец подходит и широко открывает, впуская импозантного мужчину с проседью в волосах. Он кивает мне так резко, что на мгновенье я подумал, что его голова сейчас оторвётся и упадёт на наш дорогой персидский ковёр.

– Заходи, Джек, налить тебе виски?

Они проходят в гостиную, болтая о всякой ерунде. Но это всегда прелюдия. В том возрасте, в котором они оба пребывают, сначала нужно обговорить погоду, гольф, ставки на нефть, рост доллара и очередную ерунду, оставляя главное на десерт.

Я не прислушиваюсь к их словам, я уже наизусть заучил все речи отца. Сейчас он будет предлагать ему крупную сумму денег, тот будет ломаться. Обычная игра взрослых дядек. Надоело! Я устал от этого дешёвого снобизма и богатых закидонов своих сверстников. Частная школа напоминает мне элитный бордель. Каждый хочет поднять себя на пьедестал, и кто больше заплатит, тот и заказывает музыку. Девушки, если их так можно назвать, настоящие акулы. Они отгрызут тебе руку, если ты не согласен с их статусом. Мир богатых жесток. Здесь каждому нужно доказывать, что ты такой же, как и они. Что в тебе есть стержень, хватка, и ты пойдешь по всем трупам, даже если Нью-Йорк будет полностью мертв.

Они слишком долго продолжают свой обмен любезностями, на отца это не похоже. Наконец, седовласый мужчина выходит из гостиной и кидает на меня свой цепкий взгляд. Я смотрю ему в глаза, давая понять, что мне насрать на то, что он думает обо мне. За ним идёт отец. Я не могу прочитать на его лице никаких эмоции, потому что этот говнюк всегда сдержан. Дверь закрывается за частым гостем в нашем доме, и я жду упрёков в свой адрес.

Но, к моему удивлению, смешанным с разочарованием, мой отец хранит молчание.

– Прокурор вытянул твои последние сбережения, которые ты откладывал на старость, папа?

Отец морщится, словно проглотил горькие таблетки. Я в курсе, что он ненавидит, когда я его так называю.

– Ты уезжаешь, Дилан!

И как это понимать? Типа, он выгоняет меня из дома? Отлично, поживу у приятелей в городе.

– Собери немного вещей, и нам нужно еще сделать фотографии на твои новые документы.

– Новые документы?

Мой сарказм улетучивается, как сигаретный дым. Я в растерянности, потому что обычно отец отчитывает меня в том, что я бездельник и обалдуй. Живу за его счёт и остальные бла-бла, которые я чаще всего пропускаю мимо ушей. Но сейчас отец по-настоящему серьёзен. И меня начинает бить тихая дрожь.

– Что сказал прокурор?

– Он не может замять твоё дело. Парень, которого ты чуть не убил, приходится племянником судьи.

– Что? И что это значит?

– Мы сделаем тебе новые документы. И у тебя есть двенадцать часов, чтобы покинуть этот город.

Я ошарашенно смотрю на него. Кулаки сжаты, потому что во мне вновь вскипает неконтролируемая ярость.

– Нафига мне новые документы? Я могу просто на время уехать, и вернуться, когда всё устаканится.

– В этом всё и дело, Дилан! Ты больше не сможешь вернуться!

Это мой предел. Я подлетаю к отцу, беру его за плечи и трясу, как тряпичную куклу. Затем толкаю, и он падает на стол. Бумаги, лежавшие на столе, кружат и разлетаются в воздухе, аккуратно приземляясь на пол.

– Ты совсем свихнулся? – орёт он на меня, вставая. – Такой же, как твоя сумасшедшая мать.

Ему не стоило это произносить. Он поздно понимает, что он только что сказал, и мой кулак с молниеносной быстротой врезается ему в челюсть.

– Не смей плохо говорить о маме. Если бы она видела, кем ты стал, она бы ещё раз умерла. Только в этот раз от стыда.

Ярость бушует во мне, как цунами. Мне хочется забить его до смерти. Я вытаскиваю платок из кармана своих брюк и кидаю ему.

– Ты уже придумал, в каком городе я буду жить?

Отец, надо отдать ему должное, резко поднимается снова и достает из внутреннего кармана золотую карту.

– Здесь около десяти тысяч долларов. Можешь ни в чём себе не отказывать. Ты поедешь в Эшвилл. Там живет дальняя родственница твоей матери. Пока ты будешь в пути, я позвоню ей с приготовленной легендой. Она хорошая женщина, Дилан, не обижай ее.

–Эшвилл? Это же другой штат. Почти как другая страна. Что я буду делать в этой дыре?

Отец смотрит пристально мне в глаза, вытирая кровь.

– Не нарываться на неприятности.

2.

Девятьсот пятьдесят километров до моего тюремного мира под названием Эшвилл. Я уже загуглил в инете инфу об этом городке. Мои ожидания были не оправданы. Я летел ночью на самолёте, пересекая океан, в эту глухомань. Я нисколько не жалел, что избил Джона. Этот подонок получил по заслугам. Он давно нарывался на мой кулак. И я заранее его предупреждал о последствиях. В моём кармане лежала золотая карта и новые документы. Мне изменили возраст. Теперь я числился пятнадцатилетним юнцом. Хотя на самом деле в декабре мне исполнится семнадцать. Отец подправил мне фамилию. Он хотел изменить и имя, ради своей безопасности. Но я психанул и начал блефовать, что я пойду в прессу и расскажу о всех делишках папаши и его дружка-прокурора. Отец не хотел рисковать. Он мечтал быстрее от меня избавиться.

Никсон. Я проговаривал свою новую фамилию вслух, еле слышно. Никсон. Взять фамилию тридцать седьмого президента, мне показалось забавным. Несмотря на то, что за мной водились большие и маленькие неприятности, а также курение травки в школьном туалете, драки со старшеклассниками, я учился отлично. Учёба открывала мне путь в миры, наполненный чем-то живым, более настоящим. Такой была моя мама. Она радовалась каждому дню. Мечтала объехать всю страну на своём стареньком бьюике. Отец всегда был козлом. Я вообще не понимал в детстве, как они смогли найти друг друга. Как она могла влюбиться в него? Они были такие разные. Он настаивал, чтоб мама посещала все мероприятия, связанные с его работой. Ей претило появляться на публике. Она считала, что женщины ходят туда, чтоб показать свои новые платья, а мужчины, чтобы поговорить о женщинах. Ей было противно ходить рядом с отцом под ручку и фальшиво раздавать улыбки. Отец заранее ей писал на листочке, кому она должна была улыбаться шире. Так было хорошо для его бизнеса. Но она страдала от этого. Позже, отец, откинув все приличия начал появляться в обществе своей секретарши. Теперь она улыбалась и крутила своей толстой задницей перед каждым, кто был выгоден моему отцу. Для моей матери это был удар. И в одиннадцать лет я остался наедине с отцом.

Наверное, я всегда ненавидел его. Он редко присутствовал в моей жизни. Секретарша, с которой он закрутил роман, была не единственной. После неё приходили другие. Сара, Молли, Джессика… Они все были одного типа. Толстые накачанные задницы, вываливающаяся грудь и минимум мозгов. Отец не стеснялся своих женщин. Он хлопал меня по плечу, двенадцатилетнего мальчишку и знакомил с новой пассией. Может он думал, что открывает мне дорогу в мир больших денег и красивых женщин?

Моя ненависть росла, как снежный ком. Я искал в нём хорошее на протяжении нескольких лет. Если моя мама в нём что-то разглядела, значит в нём это было? Но она могла и ошибиться. Все совершают ошибки, но не все их признают. Когда я решил, что с меня хватит, отец впервые обратил на меня внимание. Я ввязывался в драки, борясь за воздух. Мне нужно было вытащить из себя это чувство, чувство беспомощности. Я всё делал ему назло. Разрушал его многолетнюю репутацию, также, как и он разрушил жизнь матери. Я доказывал ему каждый раз, что я здесь и он нужен мне. Но он меня не слышал, даже не смотрел в мою сторону. Просто платил в очередной раз залог и сетовал, что у такого умного человека, как он, мог родиться шалопай. Он не понимал, что я не был шалопаем. Я был всего лишь ребенком, который потерял свою мать и не хотел потерять отца.