Кольцо царя

– Ах ты дрянь босоногая! – Нина, разозлившись, попыталась схватить девчонку за рубашку. Да куда там. Окошко крохотное, девка проворная. Отпрыгнула резво да орешки рассыпала. Но все до единого у Нины на глазах собрала и убежала, обругав пленницу напоследок.

Нина взвыла, схватившись за голову. Ну дурная она баба, правильно Никон говорил, не надо было соваться! Теперь вот и Кристиано ее выручать полез, а его из-за нее избили. Да может, и вовсе убили?

От такой мысли у нее в нутре все скрутило. Согнулась, в стену рукой опершись, потом на колени опустилась. Молиться начала было, да слова не идут, не дышится, не можется. Уткнулась головой в холодную влажную стену да так и застыла.

Крышка погреба распахнулась. Тот же детина, что ее за руку по дому да по двору таскал, заглянул, увидел Нину на коленях, хохотнул.

– Соскучилась, небось, по своему полюбовнику? Так мы его тебе и доставим сейчас. Потрепали маленько, он к … непригоден сегодня. Ну авось потерпишь.

Нина не все в той речи поняла, но к чему не пригоден, догадалась по сальному блеску глаз да по тому, с каким смаком парень это слово произнес. Не до стыда ей было – она смотрела на открытый лаз, с ужасом ожидая, что спустят к ней сейчас мертвого Кристиано. Его свалили в погреб неподвижным мешком и опустили крышку.

Боясь, что ноги не удержат, Нина подобрала подол туники повыше и, обдирая колени о холодный земляной пол, добралась до Кристиано. Перевернула, приложила ухо к груди. Сердце билось.

Перекрестившись, Нина осмотрела его. Кровь из разбитой брови стекала тонкой струйкой, губы припухли, но серьезных ран не видно было. Она ощупала голову, справа на затылке кожа под волосами чуть набухла, видать, со спины ударили чем-то. На ощупь руки и ноги не переломаны.

Нина сняла с него плащ, задрала рубашку, осмотрела грудь и живот. Повернула на бок, окинула взглядом спину, крепкие плечи. Ни ушибов заметных, ни крови нет – и на том спасибо. Отметила, как много у него на теле шрамов. Да и по стати он больше на воина похож, чем на купца. Руки крепкие, будто канатами перевиты, левое плечо и бок, видно, обожжены были когда-то – кожа неровная, багряная. На смуглой широкой груди блеснул серебром крест. Нина поспешно опустила ткань, внезапно смутившись тем, как разглядывала его тело.

Кинувшись к корзинке, Нина достала снадобье от ушибов и порошок для ран. Мазь отек снимет, боль поутихнет. На брови и вовсе рана пустяковая. Однако Нина промыла осторожно отваром зверобоя с розмарином, приложила порошок на куске чистой тряпицы. Щека у раненого чуть дернулась. Или показалось?

Не в силах просто сидеть и ждать, пока он очнется, аптекарша снова обошла подпол. Вытащила из дальнего угла свернутую вонючую мешковину да пару досок. Притащила все к Кристиано поближе, на доски мешковину постелила. Перекатывая, с трудом устроила его на убогом ложе. Все ж лучше, чем на холодном земляном полу застыть. Еще лихорадить начнет, как она тогда его выходит? Укрыла Кристиано плащом. Он все еще в беспамятстве лежал, дышал слабо, но ровно.

Нина рядом опустилась на колени, вцепившись в его ладонь. Становилось холодно, но Нина не о том беспокоилась. Когда душа болит, телесные страдания не тревожат. Солнце тем временем село, в подполе стало совсем темно.

Когда Кристиано пошевелился, Нина сперва думала, что ослышалась. Но он прохрипел что-то.

Нина, едва не плача от радости, сжала его руку, зашептала:

– Мы в подполе, Кристиано. Ты скажи, где болит, у меня с собой мазь есть – намажу и полегче станет. А если совсем невмоготу, есть опиум – пара капель поможет боль снять. Ты только скажи… – Голос ее сорвался.

Кристиано пробормотал что-то, но так тихо, что Нина не разобрала.

«Заговаривается, верно. Такое от удара по голове бывает. Ой, нехорошо это…» – Она пошарила вокруг, нащупала корзинку. Достала лучинку и не с первого раза разожгла ее. Слабый огонек осветил Кристиано, его лицо уже изрядно опухло. Но глаза смотрели на нее ясно.

– Нина? – Он прикрыл глаза от света. – Где мы?

– В подполе, все на том же дворе.

– Выбраться нам надо отсюда.

– Как выбраться? Надо хоть утра дождаться, сейчас же не видно ничего. Там позову их, посулю выкуп какой, может, и договоримся, отпустят они нас. А ты слаб еще, тебе отлежаться надо.

– Некогда отлеживаться. – Он поднял голову, попытался сесть, сцепив зубы. Не сумев сдержать стон, опустился обратно.

Нина свернула мафорий, подсунула ему под голову. Заговорила тихо, как будто убаюкивая:

– Ты сейчас спи, к тебе силы во сне придут. Тебе тело надо сейчас отпустить, чтобы само искало, как поправить да исцелить себя. По голове тебя ударили, отлежаться надо. Не спорь со мной, а то я тебе еще и опиума накапаю. Ты спи, я рядом посижу. А как утро придет, так и будем решать, что делать да как выбираться.

Он послушно опустил голову, закрыл глаза. Нина потушила лучинку, чтобы на завтра сохранить. Кто знает, сколько еще здесь времени провести придется. Села на край доски, обхватила колени руками, чтоб хоть немного согреться. Его рука в темноте легла ей на спину.

– Ты замерзла, Нина, дрожишь. Ложись рядом, будем друг друга греть.

Она отпрянула, щекам и шее стало горячо. Голос ее дрожал:

– Грешно тебе, Кристиано, такое говорить. Это же стыд какой… – Она запнулась, не в силах продолжать.

– Не о стыде думать надо. Так солдаты в походах спят, чтобы тепло не терять. Мы с тобой, что солдаты в полоне.

Она молчала, не двигаясь.

Он вздохнул:

– Никто о том не узнает. Я же болен, твое тепло меня и излечит. А я все равно что в беспамятстве.

Он замолчал. Помедлив, Нина забралась под плащ осторожно, вытянулась вдоль мужского тела, прижавшись спиной. Внутри все скрутило не то от стыда, не то от томления.

Нина лежала, заставляя себя не думать об избитом Кристиано, о брошенной аптеке, о потерянном, возможно, добром имени Нины-аптекарши, о Винезио, все еще томящемся в неволе.

При мысли о Лисияре Нина вздрогнула. Почему он шел со стороны порта? Куда ездил поутру? Говорят, что не пускают их в город – тогда откуда же он возвращался?

Мысли крутились, истощая. Нина боялась лишний раз пошевелиться, чтобы не побеспокоить Кристиано. И не заметила, как провалилась наконец в сон.

Снилось ей, будто она в императорском саду бредет по дорожкам, посыпанным чистым песком. Красиво здесь, тепло, покойно. И мраморные девы стоят, и белокаменные беседки. Поворачивает Нина, хочет уже выйти из сада, а дорожка ее в глубь уводит. И никак до выхода не добраться. Бежит Нина, а дорожка опять повернула да опять обратно ведет. Девы с безжизненными глазами уже рукой ей машут, подзывая.

Страшно стало Нине, поворачивается она, чтобы обратно бежать, а за спиной – плотный кустарник и дорожки больше нет. А девы зовут все настойчивее, тянутся к ней руками белыми, стонут, не в силах открыть мраморные рты. Хочет Нина на помощь позвать, а кого позвать, и не знает. Анастаса раньше бы позвала, так теперь надо звать Винезио.

Открывает Нина рот в крике и слышит свой голос: «Кристиано!»

Проснулась Нина с колотящимся сердцем. Руку Кристиано с себя скинула, отползла на коленях подальше.