Колдун

— Много людей положим, Игнат… — вздохнул Федотов. — Но, пожалуй, ты прав. Другого выхода нет.

— Людей будут расстреливать, как в тире… Скрытно подойти не сможем. Также только вставать, и лоб в лоб. Только вот фрицы, в отличие от нас, могут использовать и танки, и мины… — горько проговорил Рыжов.

— А что ты предлагаешь? Сдаться? — прищурился Федотов. — Я сам людей поведу!

— Нет, командир! Ты останешься здесь, и будешь командовать! А в бой людей мы поведем, — покачал головой Божко. — И о сдаче никто и не думал. Мы хотим уменьшить потери. Люди, почуяв свободу, вперед побегут. Вперед — и прямо на мины. Ты понимаешь? Начерта рисковать, если исход один будет? — горячился Игнат. — А разминировать поле… Где я тебе столько саперов возьму? И под пулями?

— Дойдя до людей, каждый крикнет, чтоб бежали по тропкам… Больше выхода не вижу. Ломанутся напрямую — сами дураки… — ответил ему Федотов. — Все, мужики! Больше времени нет! Пошли…

Через пять минут со стороны советских укреплений поднялась волна мрачных людей. Они шли, держа в руках винтовки с надетыми на них штыками. Шли навстречу двигавшейся на них волне врага, перед которым, спотыкаясь, брели женщины и старики со связанными за спиной руками. А между солдатами вражеской армии шли дети, подпихиваемые в спины прикладами и пинками.

Откуда-то из-за спин немцев раздались пушечные выстрелы, и солдат, поднявшихся из траншей и шедших на врага, стало скашивать широкими рядами. В бой вступили танки. Но люди упрямо шли вперед, движимые жаждой мести — каждый из солдат понимал, что на месте вот этих несчастных, изможденных, сломленных людей могут оказаться и его родители, сестры, дети… И не было ни одного человека, не мечтавшего вцепиться зубами в горло тем выродкам, которые гнали мирных людей на мины, под пули, словно бессловесный скот.

Точно почуяв поддержку, ощутив спасение, женщины и старики, едва передвигавшие ноги, вдруг рванулись навстречу солдатам. Немцы принялись расстреливать бегущих людей в спины. Красноармейцы рванули вперед, стремясь прикрыть пленников собой, своими телами, и наконец поквитаться с проклятыми изуверами. На бегу, поравнявшись с бегущими людьми, солдаты кричали им про мины, про тропки… Но по вскоре зазвучавшим за спинами взрывам стало понятно, что мало кто из пытавшихся вырваться из ада людей их слышал.

До противника смогла добраться едва ли пятая часть солдат. Многие из них были ранены, но, движимые жаждой мести, продолжали рваться вперед, стремясь сокрушить врага. Завязалась рукопашная. Силы были неравны. Но и немцы теперь опасались использовать танки и пулеметы, боясь задеть своих.

Но сами танки шли. Пробираясь все ближе к нашим рубежам, они безнаказанно вели огонь по советским укреплениям, сметая все на своем пути. Танковые соединения дивизии двинулись навстречу немецким танкам. Броня советских танков была не столь мощной, как у немецких, но они вклинивались в боевые порядки вражеских войск, получая преимущество за счет скорости и маневренности, неоправданно рискуя собственными жизнями, расстреливали с близкого расстояния немецкие танки в бортовую броню.

Все поле было объято пламенем и дымом. Бой на короткой дистанции лишил немцев возможности использовать преимущества мощных пушек. Боевые порядки смешались, тут и там завязывались танковые дуэли, между сошедшимися на короткой дистанции танками шли дуэли человеческие, больше походившие на мясорубку.

Мишка, бредя по краю леса, видел разгоравшуюся битву, и не мог понять, почему пехота шла перед танками. По всем законам боя впереди должны были идти танки, а пехота за ними, прикрываясь броней.

Он шел, периодически выбираясь в пролесок, чтобы проследить за боем, который неуклонно смещался в сторону наших позиций. Что-то было не так… Наши явно проигрывали эту битву.

Забыв про боль в израненных ногах, Мишка прибавил шаг. Войдя в расположение, он не узнал его. Все вокруг было перепахано взрывами, по всегда многолюдной территории изредка пробегали в обоих направлениях солдаты, раненых против обыкновения не спешили доставить в санчасть, а, едва вытащив с поля боя, укладывали рядками недалеко от окопов. Те из раненых, кто еще мог двигаться, сами, надрывая зубами упаковку бинтов, бинтовали раны товарищам. Некоторые, кое-как обмотавшись бинтами, покачиваясь, вновь возвращались в окопы.

Замерев в прострации от увиденного, подросток ошалело крутил головой по сторонам. Со стороны обоза раздавались крики лошадей, похожие на плач. Мишка, пригибаясь и прикрывая голову руками, рванул туда. Обоза, по сути, больше не существовало. Тут и там валялись искалеченные, разорванные на куски и посеченные осколками трупы лошадей, перемешанные с трупами человеческими. Лишь несколько животных, страшно израненных, кричали от боли, не в состоянии подняться. Не в силах слышать их крики, похожие на крики детей, Мишка, достав из-за пояса трофейный пистолет, обойдя смертельно раненых животных, добил их.

Посмотрев на то, что осталось от «прачечной» и в бессильной ярости пнув пробитое снарядом корыто, Мишка обошел воронку и наткнулся на остатки походной кухни. Их большущий и такой уютный старый повар дядька Тарас сидел в стороне от очередной дымящейся воронки, раскачиваясь из стороны в сторону, баюкая в руках пробитую осколком окровавленную буханку. Левой ступни у него больше не было, а из обрубка ноги, словно срезанного гигантским ножом, текла кровь.

Вспомнив, как во время первого для него боя солдат, с которым они носили раненых в санчасть, перетягивал ремнем конечности, чтобы мужики не изошли кровью, Мишка бросился к дядьке Тарасу, на ходу вынимая пояс из штанов. Перетянув культю, он бегло осмотрел повара. Разорвав свою нательную рубаху, кое-как перемотал повару ногу и голову, прикрыв глубокую резаную рану, идущую от виска к подбородку, и, не обнаружив у него больше настолько же серьезных повреждений, то и дело подтягивая сползавшие без ремня штаны, пригибаясь и шарахаясь от близких разрывов, помчался к блиндажу майора.

Из блиндажа навстречу ему вылетел встрепанный Рыжов. Увидев Мишку, он с рыком бросился на парня и, только повалив того на дно окопа, узнал.

— Заяц, ты б переоделся. Грохнут в таком наряде, — выматерившись и поднимаясь с земли, прокричал Рыжов, и, одним прыжком взлетев на насыпь окопа, исчез в дыму и летящих комьях земли.

Взглянув на немецкие штаны и решив не нарываться, Мишка помчался к своей палатке. Этот край расположения уцелел. Влетев в палатку, парень быстро переоделся, попытавшись и так и не сумев засунуть кое-как обмотанные ноги в сапоги, запихнул добытую с таким трудом полевую сумку за пазуху и снова вернулся к блиндажу.

— Первые две линии обороны прорваны! Остались еще две, и все! Первая и седьмая батареи тоже погибли. Ввожу в бой последний резерв — вторую батарею. Прошу помочь людьми, техникой и боеприпасами, иначе не выстоим! У меня все в бою, все, даже обозники! — орал в трубку майор, перекрикивая взрывы.

Бросив трубку, майор, обернувшись, крикнул ожидавшему его Васильеву:

— Срочно остатки своей роты на вторую линию обороны. Иначе точно не устоим. У твоих автоматы, хоть огнем поддержат. И пулеметчика возьми туда, — быстро отдавал команды он. — Игнатов, вторую батарею на центр. Потом найди Божко и срочно его ко мне. И Степанычу скажи, пусть своих на левом фланге пнет. Они из пулеметов поливают так, словно у них ленты бесконечны! Пусть хоть иногда пальцы с гашеток убирают!