Колибри

Обнимаю.

Марко.

Самолеты (2008)

В 1959 году, в год его рождения, объем воздушных пассажирских перевозок превысил объем морских. Этой информацией Марко Каррера владел с пеленок, потому что его отец повторял это снова и снова, несмотря на то что ребенок его возраста еще не улавливал смысла. Это было эпохальным событием, по мнению отца, большого любителя научной фантастики, которая предрекала будущее в небесах, а не на море или на суше. Как бывает со всем, что запомнилось с малолетства, Марко Каррера недооценил важность этой информации и заархивировал ее среди прочих безобидных идефиксов своего покойного отца, не усмотрев в ней семени, из которого произрастет его кармическая вязь. А между тем…

А между тем самолеты и вообще все, что связано с воздухоплаванием, самым решительным образом повлияли на его карму. Марко, мягко говоря, проворонил массу микро- и макроскопических возможностей, позволявших это увидеть, и нежданно-негаданно вспомнил об этом в сорок один год, обычным утром, какие бывают только в Риме. Он сидел на деревянном ограждении, окружавшем пинии на улице Монте-Каприно, и читал чудовищные обвинения, которые Марина, теперь уже бывшая его жена, накатала в умопомрачительном заявлении о разводе. Она подала на него в суд. Нет, ты только подумай, одно из красивейших мест в мире, то есть так называемый Гранароне при Дворце Каффарелли (красивый не благодаря архитектурным достоинствам, которых у него попросту нет, а по своему доминирующему положению на всем юго-западном склоне Капитолийского холма, простирающегося до Тибра, а это, считай, вся территория, на которой находятся обломки храма Януса, Юноны Спасительницы, Аполлона Созиана, Святого Гомобоно и портик республиканского периода на форуме Олиториум, помимо базилики Сан-Никола-ин-Карчере и Тарпейской скалы, сохранившихся полностью, и уцелевшего на три четверти Театра Марцелла; в темный период истории тут все было заброшено, это место стало пастбищем для коз и поэтому было переименовано в Козью гору; в конце Чинквеченто – шестнадцатого века – оно было облагорожено строительством Дворца Каффарелли на самой вершине Капитолия, предпринятым носившей эту фамилию семьей из старинного римского рода; в середине девятнадцатого века было приобретено в собственность вместе с дворцом и дворовыми постройками, включая вышеназванный Гранароне, пруссаками, которые возвели здесь и другие строения, тут разместился Германский археологический институт; в дальнейшем, в 1918 году, в результате распада Прусской империи дворец был приобретен в собственность римским муниципалитетом), и в те годы там размещались Капитолийская коллегия адвокатов, а также отдел гражданского суда, где хранятся судебные постановления, которые в нотариально заверенной копии выдаются на руки заинтересованным лицам. То есть все лица, на которых были поданы жалобы, заявления или в отношении которых были предприняты судебные действия, все должны были идти за бумагами именно сюда, в Гранароне. После чего – по-человечески это можно понять, – едва выйдя из здания, они не любовались красотой места, а торопились поскорее вскрыть конверты, чтобы тут же ознакомиться с содержанием документа, прислонившись к дереву, или присев на корточки, или, как в то утро Марко Каррера, – на деревянное ограждение. Рядом с ним трое таких же несчастных: юный автомеханик в рабочем комбинезоне, хорошо одетый мужчина, даже не успевший снять мотоциклетный шлем, и грязный амбал с седыми волосами – все были поглощены изучением врученных им документов, один из которых – документ юного механика – был точно того же свойства и содержания, что и документ, полученный только что Марко, поскольку читая его, парень громко вскрикивал («Ни фига себе! Вот это номер! Сука!»), угрожая, казалось, как следует врезать дрожавшему в его руке листку бумаги. Тем не менее его агрессивность носила скорее защитный, а не наступательный характер, выражение лица было в большей степени испуганным, чем сердитым, точь-в-точь такое же вскоре появится у Марко. Потому что в то дивное утро, в тех удивительных декорациях, пропитанных историей и красотой, после томительных месяцев ожидания он, читая заявление о разводе, узнал, с какой дикой ненавистью и при помощи каких низкопробных средств его бывшая жена решила от него избавиться.

Отказавшись от плана А, провалившегося из-за инициативы ее психотерапевта, который в нарушение врачебной тайны рассказал Марко о вынашиваемых ею замыслах, Марина стала склоняться к плану В, конечно, не столь кровавому, но от которого все равно веяло злобой и намерением причинить невыносимую боль: в требовании о разводе Марко предъявлялись все мыслимые и немыслимые обвинения, какие только можно выдвинуть против отца и мужа – все, разумеется, ложные, но как бы там ни было, теперь, прежде чем обвинить ее в свою очередь во внебрачной беременности, благополучно завершившейся, кстати сказать, в уходе из дома, в похищении дочери, с которой она запрещает ему нормально общаться, не говоря уже о прочих осуществленных ею кознях (на план А не приходилось даже рассчитывать помимо всего потому, что психоаналитик ни за что не согласится дать показания на процессе); прежде чем обвинить ее во всем этом, как говорилось выше, он должен будет доказать суду несостоятельность предъявленных ему обвинений в применении физического и психологического насилия, в незаконном лишении свободы, в телесных наказаниях и надругательстве над дочерью, в многолетней супружеской измене, в угрозе вырезать всю ее словенскую родню, в неисполнении супружеского долга, уклонении от уплаты налогов, нарушении строительного закона – короче, во всем. Надо повторить, что все это – ложь (это она, Марина, уклонялась от уплаты налогов, Марко ее только прикрывал, а нарушения строительных норм были делом столетней давности, когда его родители расширили летний дом в Больгери, ну да, втихаря, в обход закона, и было это тем убийственным летом, когда не стало его сестры Ирены, то есть в 1981 году, двадцать лет назад, за семь лет до того, как он познакомился с Мариной), и все пересыпано скверными анекдотами, как и прочее – ложными (теми самыми деталями, в которых якобы скрывается дьявол), за исключением единственного эпизода, действительно имевшего место, – незначительного в контексте ее фантастических бредней, но подлинного и приведенного там специально, чтобы напомнить ему, что хотя он и стал жертвой ее неоправданных обвинений, он все равно не безгрешен. Эпизод имел место, когда Адель еще лежала в колыбельке, значит, десять лет назад. Летом. И как раз в Больгери. Тогда он похоронил этот случай в памяти, но очевидно, ничто не было забыто, поскольку сейчас, в документах, события воскресли во всей своей беспощадной реальности.

Июль.

Перед закатом.

Полутень.

Морской бриз колышет шторы.

Неумолчно стрекочут цикады.

Они с Мариной прикорнули в своей комнате (той самой, построенной в 1981 году с нарушением закона). Рядом, со стороны Марины, колыбелька, где спит ребенок.

Свежие простыни, свежая наволочка, свежий запах младенца.

Мир и покой.

И вдруг тишину разрывает рев. Что-то оглушительное, протяжное, устрашающее, пугающее, апокалиптическое. Очнувшись от полудремы, на волнах которой он качался минуту назад, Марко вскакивает, дрожит, жадно хватает ртом воздух, оказавшись за дверью комнаты и прижимаясь к стволу пинии. В горле перехватило, сердце скачет от избытка адреналина. В этом состоянии он находится пять, может, десять секунд, после чего понимает, что происходит, и в то же время осознает: он выбежал из комнаты, в которой находились жена и дочь. Марко быстро возвращается, обнимает Марину, которая, проснувшись от испуга, сидит на кровати и дрожит, просит ее успокоиться, объясняет, чтт это был за грохот, в то время как дочка, к счастью, блаженно спит у себя в кроватке. Пять секунд, может, десять.

Как говорилось, Марко Каррера похоронил это воспоминание в памяти, но в то римское утро оно всплыло перед его мысленным взором, ясно и точно, плод чужой памяти, единственный подлинный эпизод в грязном потоке лжи, извергнутой на него с целью выставить его как самого недостойного из мужчин. В обвинении, которое ему предъявляла жена, указывалось: он «подло бросил меня и ребенка, выскочил из дома один, почуяв опасность, в данном случае рев военного самолета, преодолевавшего звуковой барьер прямо у нас над головой, то есть событие не бог весть какое страшное, но что, если бы нам действительно грозила опасность?»

И это была правда.

Разумеется, в заявлении о разводе не говорилось, что в ту минуту в нем сработал рефлекс, что он отсутствовал всего каких-нибудь пять или десять – да хотя бы даже пятнадцать – секунд; напротив, ее слова весьма прозрачно намекали, что бегство мужа было продуманным актом и продолжалось ровно столько, сколько ему понадобилось, чтобы укрыться от неминуемой опасности, бросив на произвол судьбы жену и дочь. Разумеется, это не соответствовало действительности. В заявлении о разводе даже не упоминалось, о чем он думал в те несколько секунд полной растерянности перед тем, как снова стать отцом и мужем. Она не объясняла, куда и в каком направлении устремились его мысли в той пелене безотчетного страха – единственная истинная его вина среди многочисленных прочих, выдуманных Мариной, о которой она даже знать не могла, но которая пробуждалась вместе с воспоминанием, вытесненным по ее вине из его памяти.

Вот тогда-то Марко Каррера понял, что та отцовская мысль о связи самолетов с годом рождения сына была в действительности настоящим пророчеством: он не подумал об этом, ни когда избежал гибели в самолете, ни когда женился на стюардессе, считая, что и она избежала той же опасности; он по-настоящему осознал это только сейчас, оказавшись виновным в одном из ста предъявленных ему обвинений, – не столько его бегство, когда военный истребитель с расположенной поблизости базы в Гроссето преодолевал звуковой барьер прямо над их головой, сколько то, о чем он думал в те несколько секунд, обезумев от страха, жадно хватая ртом воздух, прислонившись к пинии и с тоскою глядя на увитый жасмином забор, отделявший его от соседского участка. Попробуем сосчитать до десяти: Луиза, Луиза, Луиза, Луиза, Луиза, Луиза, Луиза, Луиза, Луиза, Луиза…

Заколдованная фраза (1983)

Марко Каррере

площадь Савонаролы, 12

50132 Флоренция

Италия

Париж, 15 марта 1983 г.

Привет, Марко!

Представляю, как ты теряешься в догадках, от кого это письмо из Парижа, напечатанное на машинке, включая адрес на конверте. Ты, наверное, уже посмотрел на подпись или на адрес отправителя, но там я поставила только инициалы; но, может, тебе подсказала интуиция (этот вариант я бы предпочла), и ты мгновенно догадался, что это письмо от меня. Да, как бы там ни было, это я. Пишу тебе из Парижа, Марко, на пишущей машинке моего отца. Да, это я, бесследно пропавшая с тех пор, как мы сюда переехали.

Как поживаю? Чем занимаюсь? Учусь. Мне очень нравится место, куда я хожу на занятия. Ну, и т. д. и т. п. Я пишу не для этого.

Я часто думаю о тебе. Ты единственный итальянец, посещающий мои мысли, не считая еще одного парня, которого я тоже не могу выбросить из головы. О нем я думаю в плохие минуты, а о тебе – в самые лучшие. Не только как сегодня, когда я напяливаю твой красный свитер. Постоянно думаю о тебе в такси, о том, как в полдник тебе нравилось ездить за горячими фокаччини, но ты боялся столкнуться там со своей матерью в окружении поклонников. Думаю о тебе в такси, когда навеселе возвращаюсь поздно ночью с вечеринки, и чувствую себя именно так, как ты сказал однажды, застав меня в пьяном виде: «Кто весел, а кто и нос повесил».

Я ни разу в жизни не ездила на такси во Флоренции, там я никогда ими не пользовалась. Даже не представляла, как восхитительно ездить на такси по ночному Парижу. Они останавливаются на ходу, стоит только махнуть рукой, стоя на тротуаре, прямо как в кино. Знать не знала, что такое такси. Я, например, усвоила, что если маячок с надписью Taxi Parisien оранжевый, значит, оно занято, а если белый – свободно. И я тебе клянусь, если он белый, стоит махнуть рукой, и такси останавливается. Потрясающе. Но ты, конечно, все про это знаешь. И когда я забираюсь внутрь, называю таксисту адрес, а машина медленно трогается и скользит по освещенному асфальту пустынных улиц и площадей, я все сильнее чувствую, как то, что я делала до этого вечером, начинает медленно рассеиваться: рассеиваются лица парней, с которыми танцевала, пила и курила, рассеиваются банальности, все исчезает, и я чувствую себя как в раю. В такие минуты я думаю о тебе. Чувствую, что все лишнее отпадает, и думаю, если меня избавить от всего лишнего, нелишним останешься только ты.

Но думать о тебе нелегко. Особенно после того, что случилось. Мне не хватает точек опоры, мало образов, оставшихся в памяти. Я всегда замыкаюсь на одном и том же, твоем, когда ты сидишь на диване в нашем доме в Больгери, с плеером и в наушниках, отгородившись от мира, в то время как мы с друзьями едим равиоли. То ли это час такой, то ли это такси, но воспоминание кажется мне бесподобным.

А иногда я вижу тебя во сне.

Ты приснился мне сегодня ночью, поэтому я и пишу, нарушая, даже не зная зачем, обещание, которое сама у тебя вырвала, что больше писать ты мне не будешь. Ты – мне.