Коллектор

Передумав обо всем, о чем можно было подумать Клаусу Фурье, и осознанно порадовавшись некоторым моментам его биографии, я, одурев от безделья, среди ночи решил проветриться и пройтись по открытым крыльям мостика и подняться на открытый всем ветрам верх. Сняв с вешалки на переборке куртку вахтенного, я открыл массивную дверь и выбрался на крыло. Сразу же пронизывающий воздушный поток забрался под одежду и выдул даже остатки тепла — я мгновенно замерз, но, раз уж захотелось хлебнуть свежего воздуха — будь любезен. Пришлось застегнуть куртку как можно плотнее, перед тем, как взойти по трапу на верхнюю точку надстройки. Еще внутри рубки я включил дополнительное освещение, так что поручни и ступеньки светились по контуру мягким приглушенным светом, не мешающим привыкшим в темноте глазам. Так же все было и на обезьяньем мостике. На верху я огляделся — кругом сплошной мрак, и только справа на траверзе горизонт стал чуть светлее, готовясь через пару часов зазеленеть и взвалить на себя пылающий солнечный шар. Оценив открывшийся вид, я переключился на содержимое открытого мостика, так как количество аппаратуры, бросившееся в глаза, показалось слишком большим по сравнению со стандартным для такого судна. И действительно, законсервированный и обесточенный пульт управления крупнокалиберным пулеметом занимал почетное место в середине площадки. Довольно, как мне удалось разглядеть, потертые от частого использования рукояти системы наведения мирно покоились в своих гнездах, сложенные по-походному. Следы силикона на поворотном основании говорили о том, что за состоянием этого приспособления внимательно следят и производят регулярное обслуживание и проворачивание. Сразу стало понятным назначение метровой высоты жалюзи, идущих сплошным кольцом между верхним и основным мостиками. Ничего примечательного я больше не увидел, продрог окончательно, и решил вернуться в тепло рубки.

Сняв с себя ярко-оранжевую куртку вахтенного, я взглянул на часы. Уже шел второй час вахты Аберкромби. Как я и думал, старпом на вахту не вышел, с прямой подачи Корнегруцы, и мне пришлось околачиваться на мостике до восьми часов судового времени, когда раздались тяжелые шаги на трапе. В рубку вошел капитан. Щурясь опухшими веками на яркое утреннее солнце, Корнегруцы зевнул во всю свою огромную пасть, провел рукой по отнюдь не украшающей его трехдневной щетине, и бодро поздоровался:

— Привет, Фурье, — в рейсе капитан, судя по всему, предпочитал со всеми фамильярничать, быть на «ты» и подшучивать при каждом удобном поводе. — Сколько на румбе?

Шутка была из разряда покрытых ракушками и опутанных густой бородой. Смысл ее терялся в глубине веков, но практиковалась она повсеместно в морской среде. Пришлось ответить:

— Один я на румбе.

— Курс, спрашиваю, какой?

— Четвертый курс Бакинский мореходка!

Кэп довольно заржал, и я присоединился к его проявлению чувств, чуть не падая в пароксизме смеха. Насмеявшись до упаду, довольные друг другом, мы постепенно успокоились. Корнегруцы спросил:

— Что у нас с кофе? — и посмотрел на угловой шкаф со встроенной кофеваркой.

— Одну минуту.

Вдобавок к неописуемо наглому поведению капитана и старпома, выразившемуся в моей рекордной по продолжительности вахте, этот мешок с песком еще потребовал кофе чуть ли не в постель! Клаус Фурье сказал бы пару теплых слов и по поводу вахты, и по поводу всего остального, но в моем положении не стоило обострять ситуацию, и я молча зарядил новый пакет в дозатор. Пробитый паром порошок отдал свою горечь в одноразовый стаканчик.

— Мне четыре сахара, как обычно.

— Понял.

Я поднес кэпу кофе, и тот, забрав стаканчик, с удовольствием сделал глубокий глоток.

— Ну, как вахта?

— Без происшествий. Можно вопрос?

— Задавай, конечно.

— Я тут прогулялся наверху и нашел любопытное устройство…

— Ты о пулемете, что ли? — перебил меня капитан. — Отличная штука, очень полезная. Фурье, вот почему, ты думаешь, у тебя такой сочный оклад и рейсовая премия? А почему, ты думаешь, экипаж на берегу все время в обнимку со стаканом? Я тебе отвечу. Здесь в море есть один нюанс, который называется каперство. Две гигантских плавучих платформы — океанские города, вне юрисдикции планетного правительства. Каждая имеет по нескольку грязных ядерных бомб, и спорить с ними — себе дороже. Вот людишки оттуда и шустрят, где чего плохо лежит, то есть, плывет. Но все не так плохо — у нашей фирмы есть береговое авиационное отделение, и в случае чего, в пределах часа двойка штурмовых экранопланов оказывается неподалеку. Задача — продержаться этот час. «Колхида 3» — особое судно, ходит не по обычным маршрутам, так что для любителей нажиться за чужой счет — отличная цель. И я, и старпом за последний год не по разу управлялись с этим пулеметом. Советую и тебе научиться. Или умеешь?

Я задумался на секунду, но, поскольку Фурье в свое время провел два года в береговой охране и с таким оборудованием был знаком, ответил:

— Опыт определенный есть.

— Я почему-то так и думал. И вот еще что — не держи обиды на все вот это. Бывает. Когда тебе понадобится — обращайся, вахту я тебе должен. Можешь отдыхать.

— Вахту сдал.

— Вахту принял.

Спустившись в столовую, я застал там только сменившегося одновременно со мной второго механика, склонившегося над тарелкой с супом, и внимательно изучавшего ее содержимое. Разговаривать с ним не особенно хотелось, и я, быстро поев, отправился к себе в каюту, где упал в койку, добирать пропущенный ночной сон.

Корабль мерно рассекал корпусом океан, после междурейсового ремонта легко делая тридцать пять узлов на своей крейсерской скорости. По прокладке курс лежал на северо-восток, к анклаву нугенов, где предполагалось забрать суперкарго. Вахта сменялась вахтой, палубная команда на рабочем дне в сто первый раз драила свое заведование, радуя глаз покрасневшими и задубевшими от восьмичасового нахождения на свежем воздухе физиономиями. Если кто и попивал, то в глаза это не бросалось. Даже Аберкромби, сменяя меня на мостике, старательно рассасывал мятный леденец, чтобы перебить иногда имевшийся перегар.

На четвертые сутки, пройдя более двух с половиной тысяч миль, «Колхида 3», находясь в окрестностях колонии нугенов, стала подворачивать к берегу. Климат заметно поменялся, и относительно мягкая поздняя осень, еще позволявшая особо закаленным желающим прохаживаться по улице в рубашке, осталась позади. На этих широтах мелкая ледяная крупа секла лицо, не закрытое маской, до кровавых полос, а все небо до горизонта было затянуто плотной пеленой черно-зеленых грозовых облаков. Температура упала до двух градусов ниже нуля. Хотя океан и оставался чистым везде, куда только мог дотянуться человеческий взгляд, но карта погоды, передаваемая раз в сутки с немногочисленных спутников, показывала на севере, на расстоянии не более тысячи миль, отдельные льдины и айсберги, дальше к полюсу смыкающиеся в сплошные ледяные поля площадью в десятки тысяч квадратных километров.

Скоро стал виден берег, местами уже покрытый мелким сухим снегом. Но общую картину все-таки создавали темные гранитные скалы, складками собравшиеся вдоль океанского прибоя. Когда судно подошло ближе, между скал открылось небольшое пространство — залив, пологие берега которого по обеим сторонам несли на себе отчетливые следы цивилизации. Целиком скроенные из плит фотонакопителя, всасывающего из окружающего пространства все, до последней, калории солнечного света, приземистые треугольные дома в кажущемся беспорядке стояли тут и там. Приблизительно по центру на правом берегу стояла башня ретранслятора, усеянная различными дополнительными устройствами, как кактус колючками. К небольшому дебаркадеру было пришвартовано с десяток разнокалиберных плавсредств — от мощного катера до простого пластикового скутера. Особняком держался мощный траулер, чьи огромные ваерные барабаны горбами выступали на корме. Такой рыбак легко обеспечивал основным продуктом питания — рыбой — все местное население. Корабль остановился в восьми кабельтовых от устья залива, рулевка на автомате удерживала местоположение относительно берега, корректируя течение из залива и сильный отжимной ветер.

Я не понаслышке знал многое о расе нугенов, иногда встречая их на протяжении моей жизни. Нелепые, с шестью конечностями, покрытые панцирем, шатающиеся при ходьбе из стороны в сторону креветки — переростки. Эй, где мое пиво! Развившиеся в разумные существа земноводные. Однако, несмотря на внешнюю безобидность, в общении, а тем более при ведении с ними дел, необходимо было всегда находиться начеку. Социальные нормы нугенов делали их поведение во многом необъяснимым и жестоким для несведущего человека. Со мной этот номер не прошел бы ни в коем случае — я видел насквозь их твердые туловища. И готов был прозакладывать свою голову, что эти скользкие существа по самые свои верхние лопасти замешаны в раскладе, который мне еще предстояло изучить до конца. Поэтому, когда Корнегруцы, после короткого диалога с кем-то из анклава, дал команду спустить на воду катер, чтобы забрать с берега двух суперкарго, нугенов, я вызвался принять участие в поездке. Капитан согласился, но заметил:

— Что, Клаус, на чужих посмотреть решил, нугенов раньше не видел?

— Да вот, не доводилось пока, вживую.

— Эти хоть не воняют, а то я, помню, по молодости служил в экипаже, где было двое монолов. Ближе трех метров к ним никто не подходил — а то сразу смычку за борт!

Пока кэп предавался воспоминаниям, на правом борту боцман и один из матросов уже полезли в катер, и я, быстро одевшись в гидрокомбинезон, взятый из рундука в каюте, побежал туда.

Рукав шлюпбалки аккуратно приводнил катер, и в ту же секунду боцман, голова которого выступала за обводы корпуса, следя за обстановкой, придал плавсредству максимально возможное ускорение. Катер резво встал на дыбы — так, что Анатолиу чуть было не приложило еще не успевшим убраться прицепным устройством по темечку. Постояв свечкой доли секунды, катер выровнялся, и рванул к берегу. По моим ощущениям, поездка заняла не более минуты — за это время нас несколько раз так ударило о волну, что только пристегнутые ремни безопасности помогли мне избежать переломов — вождение явно не было сильной стороной боцмана. Заложив лихой вираж, катер подплыл вплотную к дебаркадеру. Матрос перепрыгнул на причал, и закрепил швартовый конец. На дебаркадере царила пустота. Я поинтересовался у Анатолиу: