Колония

Начав свою речь в назидательных тонах, он сказал, что закон - есть закон, а закон военных - это как устав, а за нарушение устава должно последовать самое суровое наказание, и, постепенно раскаляясь, дошел до крика, что мы, мол, никому не позволим, что мы, мол, не потерпим, что мы, мол, требуем уважения, пусть попробуют с нами не считаться, и привел самый сокрушительный с его точки зрения довод:

– Нас двадцать пять миллионов!

На что Володя Нечипоренко, бугай килограмм на сто двадцать, которого все нежно звали Вова, удивился с детской улыбкой:

– А шо он тужится? Их двадцать пять, а нас двести пятьдесят.

После чего начальник осекся, задумался и примолк.

В конце концов приехал консул, наших отпустили, но на следующий день газеты пестрели заголовками: "Семеро советских высланы из страны!", "Посольство СССР говорит НЕТ!", "Попытка нарушить наши границы сорвана!"

Суть заметки "Посольство СССР говорит НЕТ!" сводилось к следующему: узнав о злостном нарушении, наш корреспондент отправился в советское посольство и на вопрос, будет ли какой-нибудь комментарий к происшедшему, кто-то, открывший дверь на звонок корреспондента, ответил: "Нет".

Наших не выслали и вообще все обошлось, возможно и потому, что в группе был зам по общим вопросам. Кстати, на очередном ежевечернем собрании он с непроницаемым видом произнес сакраментальную фразу:

– Самое главное, товарищи, что пока ничего страшного не случилось.

А ведь он был прав. Все хорошо, что хорошо кончается, но все кончается хорошо. Есть в Африке страна, где правили два черных коммуниста. Оба закончили Высшую партийную школу в Москве, были друзьями, а вернувшись домой, не поделили власть и один остался во главе официального кабинета, а другой ушел в оппозицию, то есть в джунгли. Страна разделилась надвое - в столице и главных портах царил один, в джунглях - другой.

Чтобы насолить столичному другу, джунглевый диктатор взял в плен двадцать четыре советских специалиста, которые оказывали техническое содействие в поисках полезных ископаемых где-то в провинции. Мог бы взять и двадцать пять, но, как рассказывал двадцать пятый, он спрятался в ванной и стоял там, дрожа за дверью, в которую вошел черный в пятнисто-зеленой форме, посмотрел на него, махнул небрежно рукой и вышел - хватит и двадцати четырех. Джунгли, к сожалению, не кондиционированы, в них летают мухи це-це, разносящие сонную болезнь, и малярийные комары, в воде плавают амебы, от которых гибнут белые люди, а по земле ползают змеи и бегают ядовитые сороконожки.

Двадцать четыре их было, двадцать четыре - дети своих родителей, братья и мужья, отцы и, главное, сыновья Отчизны. Они исчезли в зеленом аде и никто о них не заявил, не выразил протеста, потому что эта далекая африканская страна должна была строить социализм, а столичный черный выпускник ВПШ не удосужился не только выразить свои искренние соболезнования, но даже не нашел времени посетить советский павильон хотя бы из чисто политесных соображений. А мы сидели в африканской духоте, потные от влажного океана, в пиджаках, белых рубашках и галстуках, демонстрируя свои экспортные экспонаты и приветливо осведомляясь о здоровье заместителя директора по общим вопросам, который накануне принял на грудь больше, чем мог осилить.

Но то было когда-то, а пока я был откомандирован от торгпредства в помощь пресс-центру местной международной ярмарки и в первый же день услышал гулкий женский голос, разнесший по павильону:

– Истомин Валерий Сергеевич! Срочно зайдите в дирекцию.

Прошагал по красным коврам мимо стендов с экспортными образцами и зашел в выгородку рядом с панорамой Красной площади.

За столом восседал крепко сложенный крупноголовый человек, которого я не видел почти десять лет, - Антон Бойко, с которым мы сошлись на одной из выставок.

– Валерьяно!
– распростер он объятия, не вылезая из кресла.

Так кричат клоуны в цирке: Здравствуй, Бим! Здравствуй, Бом!

И что за дурацкая привычка давать клички да еще на иностранный манер?

Антон театральным жестом протянул руки к секретарше:

– Марго! Это мой самый близкий друг Валерьяно, мы с ним когда-то... у-у-у... помнишь, старина?

– Сам ты Антониони, - не остался в долгу я.

Двойственное у меня к нему было отношение. Каста директоров международных выставок и ярмарок - особая. На какое-то время заграницей директор вместе с парторгом и замом по общим вопросам был властен над теми, кто попал в число командированных. С другой стороны, он также зависел от той характеристики, которую ему даст его же зам, он зависел от настроения и впечатления, которое производит совэкспозиция на членов правительственной делегации, которая обычно приурочивала свой визит в страну в период выставки, особенно национальной, и должен был ладить с руководством экспозиции какой-нибудь республики, входящей своим национальным колоритом в пестрый спектр совпавильона. А там в числе стендистов были и представители республиканских совминов и свои сотрудники КГБ.

Необходимость быть для своих подопечных и отцом родным, и строгим хозяином, и советчиком, и ответственным за быт, и следящим за нравственностью путем естественного отбора отсеивала из директоров людей контактных, психологов советской души, пьющих при необходимости до положения риз, но никогда не теряющих контроля над собой и никому не верящих. Даже самому себе.

Мгновенная реакция, учет расстановки сил и сфер влияния, расчет следующего хода за собеседника и собутыльника - и так годами. Плюс калейдоскоп стран, валютные переговоры, во время которых нередко фирма может вручить дорогой презент, и надо иметь достаточную дальнозоркость, чтобы не прикарманить его, а сдать завхозу под расписку с визой зама по общим вопросам.

По горло хватало директорам и своих собственных интриг - одно дело тащить на своем горбу советскую экспозицию Лейпцигской ярмарки, где платят соцвалютой, но куда приезжает целый состав командированных и правительственная делегация обязательно на высшем уровне, другое дело - поучаствовать во всемирной "ЭКСПО" в Японии с экспозицией, воспевающей, в основном, наши достижения в космосе.

И все-таки наши отношения с Антоном были достаточно теплыми. Радушный, хлебосольный, организовавший тут же чай-кофе, бутерброды с красной икрой, насчет выпить, к сожалению, ни-ни, указ, сам понимаешь, Антон выказывал мне всяческое уважение, заливисто хохотал и только время от времени сквозь бурный поток его белозубой энергии проглядывали маленькие глазки, в которых таился ледок настороженности.

– Рассказывай, как ты тут устроился?
– он резко понизил голос и склонился ко мне через стол.
– Торгпред как к тебе относится?

– Да вроде бы хорошо.

– Он на меня тоже неплохое впечатление произвел. Незлой мужик. Так, так... Значит, Валерьяно, уехал от перестройки на постоянку зарубеж. Следовательно, женат. Ты же вдовец был, помнишь, мы тебе дочку замминистра сватали, она у нас переводчицей работала?

Меня всегда потрясала память директоров на лица, даты, судьбы.

– Ты прав, Антон, женат. Одиннадцать лет искал невесту и нашел-таки.

Заговорили об общих знакомых.

– А помнишь Крючкова, парторга нашей выставки? Должен помнить. В очках, шустрый такой. Как зальет глаза, все за советскую власть горой стоял, вплоть до мордобоя, наша партия, наша партия, коммунисты вперед... Так вот он, не поверишь, сбежал, да-да, весь ушел, с концами. Его финансовым директором на акционерное общество в Европу отправили, он и утек, да еще здоровый кусок от капиталов этого общества прихватил, во жук, гнида партийная, скольких он загубил, когда мы характеристики писали. А ведь зам по общим вопросам уже тогда чуял неладное. Я говорю заму, я бы Крючкова в разведку с собой не взял, а зам усмехнулся и говорит, если Крючкова в разведку пошлют, то он не вернется.