Комиссия
Шрифт:
Останавливали эшелон красные, он выходил к ним, объяснял, что за полк, куда следует, и видно было - свой человек, не какая-нибудь контра.
На Урале останавливали эшелон чехи - они уже были там вроде хозяев.
И опять выходил щеголеватый офицер, хотя и без погон, зато глянешь и подполковника ему дашь, и опять объяснял, что сибиряки отлично знают, куда и зачем следуют, и приказывал распахнуть двери теплушек, а оттуда на станционные постройки, на ранне-весеннее небо и на чехов пасмурно поглядывали сибирячки при полной боевой выкладке, с пулеметами. Эшелон следовал дальше.
Прибыли на Озерки - крохотную станцию, но для лебяжинцев
Эшелон вышел прощаться со Смирновским, качали его солдатики, говорили речи, клялись в вечной любви, и даже на всех лебяжинских пала тогда часть этой славы.
А приехали в Лебяжку восемь фронтовиков - разошлись по избам и забыли о Смирновском думать. Что он есть, что нету его, у каждого на ограде и на пашне свои дела-заботы, и не всё ли равно для этих дел, кто и как тобою командовал на войне?
Тем более что и сам-то Смирновский на людях показывался мало, что хоть и негромко, пошли о нем прежние слова: "Офицер!", "Благородие!"
И вот, уже войдя во двор Смирновского, ступив на желтый, прихваченный морозцем, а кое-где и припорошенный снегом песочек, Устинов застеснялся вдруг идти дальше.
Он Смирновского "благородием" не обзывал, не припоминалось такого, а всё равно неловко стало, да и только! Забыл ведь он командира своего, забыл начисто! Как бы вот идти Устинову в атаку, только без приказа: идти-то нужно, а приказа-то нет! Вот если бы вышел на крылечко сам Смирновский и скомандовал: "Ко мне - шагом арш!" Но тихо было в ограде, и в этой тишине совсем неясно стало, о чем предстоит переговорить со Смирновским. Сразу спросить о Севке Куприянове, о его мерине - неловко, спросить, но не сразу, неловко будет менять разговор. "Лесная Комиссия виновата!
– подумал Устинов - Разговор поручила, а об чем - не сказала!" И тихонько-тихонько он отступил до калитки, бесшумно открыл ее, закрыл за собою снова, а потом, будто и не имея намерения к кому-то заходить, пошел по улице.
И составил себе другой план тут же направиться в Комиссию, тем более ему было известно, что вся она в сборе.
Он пришел в избу Панкратовых, в горницу, и резко, даже сердито сказал:
– Вот какое дело, товарищи Комиссия! Надо позвать Смирновского и предложить ему начальствование над лесной охраной!
Дерябин удивился, вздрогнул, осмотрел Устинова.
– То есть? Вчерась решали насчет этого вот так, а сегодня? Уже совсем по-другому? Почему?
– Помолчал и еще сказал: - Он и не согласится никогда, Смирновский! Он с нами да и со всем лебяжинским обществом делов иметь не желает: офицер!
– Не согласится!
– подтвердил Устинов.
– Однако нам-то надобно не только его согласие, но и отказ. Иначе каждый лебяжинский житель нас упрекнет - почему такому человеку вы, Комиссия, не предложили руководствовать вооруженной охраной?
– А ежели он согласится?
– спросил Дерябин.
– Ну а тогда будет полный порядок. И ни наши собственные, ни степные порубщики в лесную дачу носа не сунут! И это нам в заслугу будет поставлено, какой получится у Комиссии всенародный авторитет!
– Слова ты какие, Устинов, к этому случаю вспомнил!
– удивился Дерябин.
– Только он, я уверен, не согласится!
– А еще, когда будет с его стороны отказ - то и я смогу исполнить поручение, то есть поговорить, чтобы он никак
и нисколь не мешал бы нашей Комиссии. Раньше - и говорить-то так предмета нету!От этих соображений Дерябину уйти было нельзя, и Устинов об этом знал, и Комиссия знала, а тут Устинов еще сказал:
– А что Смирновский в случае согласия начнет вмешиваться во все другие дела Комиссии, так и думать нечего! Не начнет! Он будет исполнять свою службу, а больше ничего!
Дерябин постучал пальцем по столу и, глядя в какую-то бумагу, проговорил:
– Игнатий! Сбегай-ка за Смирновским!
– Да не пойдет ведь он, товарищ Дерябин! Сроду нет!
– отозвался Игнашка.
– Игнатий! Сбегай-ка за Смирновским!
– повторил Дерябин.
Игнашка схватил шапку и выскочил в дверь. Дерябин углубился в бумаги, всё еще постукивая пальцем по столу, а Калашников, помолчав и пошевелив рукой косматый волос на голове, начал объяснять устав какого-то кооперативного товарищества. Он объяснял долго и подробно, однако же он первый и кивнул в окно:
– Идут!
Действительно, по улице четко шагал Смирновский, а вприбежку, то впереди, то позади него, - Игнашка. Еще минута - распахнулась дверь в горницу:
– Вот! А вы ишшо говорили! Вот!.. Да я...
– сообщил Игнашка.
– Чем могу служить?
– козырнул Смирновский.
Он был невысок, но строен, в сером, не то военного, не то городского покроя, пальтеце, в зеленой фуражке без кокарды. Голос чуть глухой, суженные, калмыковатые глаза строги.
Дерябин поглядел на Калашникова, Калашников сказал:
– Садись, Смирновский! Поговорить позвали тебя!
Смирновский снял фуражку, расстегнул две верхние пуговицы своего пальтеца и сел. Все ждали его вопроса, чтобы он спросил, о чем с ним хотят говорить, а он молчал и только переводил взгляд с одного на другого - с Калашникова на Половинкина, с Половинкина на Устинова и так по кругу.
– Вот что, Родион Гаврилович, - сказал наконец Калашников, - просьба есть к тебе. От Лесной Комиссии, а разобраться - от всего лебяжинского общества...
– Смирновский молчал, только кивнул один раз, и Калашников, передохнув, продолжал: - Просьба такая: взять на себя начальство над лесной вооруженной охраной. Мы стараемся, а лес всё равно рубят и даже не для себя уже, а на продажу в степные деревни. Если ты постараешься - ничего этого не будет, мы уверены.
Смирновский подождал - не продолжит ли Калашников и еще, потом сказал:
– Принять просьбу не могу!
– Коротко махнул рукой.
– Нет!
– Почему? Почему же, товарищ Смирновский?
– с интересом спросил Дерябин.
– Боюсь я нынче оружия!
– Боишься?!
– удивился Дерябин.
– Ты боишься?!
– Боюсь!
– подтвердил Смирновский.
– Дак как же так, Родион Гаврилович?
– раскинул руки Устинов.
– Ты ли здесь нынче перед нами? Не верится, будто ты.
– Боюсь я вот почему: кругом война - невероятная, гражданская, междоусобная. И каждый выстрел нынче - как в пороховую бочку огонь. Нынче даже и без выстрелов ссориться людям нельзя. Сегодня поссорились, поругались через прясло, а назавтра через то же прясло будем стрелять друг в друга! Сегодня ваша охрана задержала в лесу порубщика, а завтра - война, и он эту обиду припомнит.
– Я понял!
– снова кивнул Дерябин.
– Сегодня мы задержали Куприянова с сыном, а завтра они нам... Они ведь твои родственники, Куприяновы-то?