Кондотьер
Шрифт:
Вспоминала детство. Унылую череду дней, проведенную в доме тетки по материнской линии, то есть не материной сестры даже, а какой-то дальней родственницы, люто завидовавшей ее титулу и «капиталу» — деньгам, оставленным по завещанию отца, путейского инженера Виктора Петровича Цеге фон Мантейфеля, на учебу дочери и ей на приданое. Отец погиб на строительстве Военно-Осетинской дороги, когда Натали едва исполнилось семь, а мать она не помнила вовсе, поскольку Елена Аркадиевна умерла родами. Так что росла Натали сиротой, в чужом нелюбимом доме, и покинула его при первой возможности.
И вот теперь,
Выходило, что странный случай с недоведенным до конца покушением дал ей то, чего она и не чаяла уже узнать. Нечто большее, чем простое половое влечение. Нечто такое, что она не могла и не хотела пока назвать по имени, тем более, произнести это слово вслух.
… на пресс-конференции, организованной в Центральном Императорском Архиве в Новогрудке, заявил…
«Ну, вот и началось…»
На экране «говорящая голова». На такой случай мужская, но не в половых признаках суть. Могла бы и женщина рассказать. Новость от этого только выиграла бы.
… как отмечается в кратком заявлении… подлинность документа… ставит точку в многолетнем споре… позволяет требовать повторного рассмотрения дела в суде Высшей инстанции…
— О чем это они? — спросила Наталья, почувствовавшая, по-видимому, его напряжение, но пропустившая, задумавшись, главное.
— О чем? — переспросил Генрих. — Да, тут, пожалуй, в двух словах и не расскажешь. Ты хоть слышала о деле княгини Збаражской?
— Князья Збаражские, кажется Гедиминовичи?
— Нет, — Генрих встал и пошел к буфету за коньяком. Время пришло, что называется. — Но они родичи Заславским и Бельским, которые как раз Гедиминовичи. Дело, однако, не в происхождении, Збаражские старый литовско-русский род и по-всякому знатностью мало кому уступают. Выпьешь?
— Раз предлагаешь, стоит, наверное…
— Не без этого! — Генрих подхватил бутылку и два бокала, вернулся к столу.
— Дело давнее, но есть, знаешь ли, такого рода дела… — он открыл бутылку, разлил коньяк.
— Познакомьтесь, мальчики! — старик — гофмейстер двора в расшитом золотом вицмундире и в шляпе-треуголке улыбается беззубым ртом. — Ну же, господа! Приблизьтесь, протяните друг другу руки…
Генрих чувствует, как озноб проходит по спине, слева, там, куда нельзя смотреть, сидит в кресле сам государь-император. Батюшка сказал… Но мысли путаются, и он никак не может сосредоточиться и вспомнить, что именно сказал батюшка. Как велел двигаться и говорить, о чем, с кем…
— Иван! — этот незнакомый мальчик чуть ли не вдвое крупнее Генриха. Огромный, высокий, с длинными русыми волосами и голубыми глазами. Настоящий русский богатырь с картины Васнецова…
— Иван! — богатырь протягивает руку. Генрих видит белую большую ладонь, стоит, словно окаменев,
смотрит, молчит, ничего не делает.— Генрих! — мягко окликает его откуда-то сзади матушка. — Ну, что же вы, право?
— Генрих! — он все-таки поднимает и протягивает руку. Ему кажется, что все видят, как она дрожит.
— Будем друзьями, Генрих! — улыбается великан, больно сжимая его пальцы своими. Не специально, как он узнает позже, а потому, что не всегда чувствует границу своей силы.
— Будем друзьями! — повторяет за ним Генрих.
«Будем друзьями… Будем ли?»
— Генрих! — напомнила о себе Натали, деликатно, но не без вызова.
— Извини! — он протянул ей бокал и сел напротив. — У императора Константина Павловича детей не было. Оттого наследовал ему младший брат — Дмитрий, — звучало не слишком увлекательно, но такова жизнь. Правда — скучная вещь.
— Генрих, я училась в гимназии, мы всех их…
— Помолчи, пожалуйста! — Вопрос престолонаследия непростой. В двух словах не объяснишь, но и без него никак.
— Хорошо, говори! — не обиделась, но отстранилась.
— У Дмитрия Ивановича с потомством тоже не заладилось. И трон после его смерти перешел уже к двоюродному брату, то есть, к Петру Константиновичу, нынешнему нашему монарху.
— Нашему?
— Извини! — усмехнулся Генрих. — Оговорился, но могла и промолчать.
— Молчу.
— А теперь, собственно, о деле княгини Збаражской, — Генрих прервался на несколько секунд, чтобы закурить и выпить коньяк. Затянулся с жадностью, выпил залпом, как парное молоко в далеком детстве. — Князь Збаражский умер в 1908 году, оставив по себе молодую, красивую, но бездетную вдову. И вот представь, в 1910 году княгиня рожает мальчика. Вообще-то, скандал, но княгине благоволит кое-кто из придворных, да и сам государь-император оказывает ей недвусмысленные знаки внимания.
— До или после родов? — подалась вперед Наталья.
— В этом-то все и дело! — кивнул Генрих. — Одни говорили, что знакомство их состоялось за год-два до родов, другие — что император и заметил-то Софью только из-за разразившегося скандала. Сам Константин Павлович никогда ничего на эту тему не говорил, во всяком случае, при свидетелях. Но к Ивану, так назвали мальчика, относился тепло. Опекал, интересовался. Устроил в Пажеский корпус, позволил взять отчество покойного князя, а Збаражский, к слову, тоже звался Константином.
— Красивая интрига, — признала Наталья и потянула к себе коробку папирос.
— В двадцать третьем, сразу после похорон императора, княгиня обратилась в суд с требованием признать Ивана законным наследником. На процессе она утверждала, что они венчаны с покойным императором по православному обряду в некой сельской церкви. Проблема, однако, состояла в том, что у княгини не было никакого формального документа, подтверждающего факт венчания, кроме нескольких писем от императора, содержащих некоторое число двусмысленных фраз. Трактовать их можно было и так, и эдак. Вспомнить, что это была за церковь, Софья Кирилловна не могла, а может быть, и не знала — ночь, факелы, езда в санях — свидетелей, кроме изгнанного из полка за шулерство кавалергарда, предъявить не смогла, и процесс проиграла.