Кондотьер
Шрифт:
— Урки на каторге звали шиксами малолетних блядей.
— Ну, значит, ты в курсе, — ухмыльнулся Людвиг. — А что тебе вдруг хазары «приспичили»?
— Ну, я, вроде, и сам…
— Господи прости, командир! — возвел глаза к потолку Людвиг. — И когда ты из хазар вышел? Лет триста назад?
— Да, нет, — покачал головой Генрих, — я свой род от Яркая Мурсы веду, а он на Крым с русскими ходил в 1423.
— Пятьсот лет… — кивнул Людвиг, отхлебывая из кружки горячий сбитень. — И женился, небось, на русской…
— На польке по-нынешнему.
— А я о чем?
— Нет, это не личное, — Генрих тоже отхлебнул сбитня, оказалось вкусно, но странно, — это я о разных вещах думаю в преддверии встречи с Карварским.
— И что надумал?
— Даже и не знаю! — вздохнул Генрих. — Поживем — увидим… Если доживем…
«Время
«Скрипочка для девочки…» — она вдруг вспомнила свою первую «скрипку».
Тысяча девятьсот шестидесятый год. Ранняя осень. Деревья в золоте и багрянце. Небо чистое, голубое, солнечные зайчики играют в тихой воде… А от Никольского собора к Садовой улице через Екатерининский канал по мосту идет вице-адмирал Акимов в окружении подчиненных ему офицеров. Без женщин и детей, что славно, но и без оружия — что просто замечательно. Парадные кортики, и это все, что у них есть, а у Натали «сударевская трещотка» в скрипичном футляре — верная смерть для командующего Ревельской базой флота, да и не для него одного. В тот раз вместе с Акимовым она положила еще семь человек, и, что невероятно, ушла живая и невредимая. Даже не опознанная.
«Судьба…»
Натали поймала себя на том, что улыбается, и покачала мысленно головой.
«Что же я за тварь такая?»
Она отлично помнило то утро. Бешеное сердцебиение, когда шла, покачивая в руке скрипичный футляр, через сквер. Солнечное сияние, и набатный колокол в висках… А потом она увидела офицеров — черная форма, золотое шитье — и сердце застопорило бег, и пропал сводящий с ума шум в ушах. Дыхание выровнялось, и на нее сошел удивительный покой. И она улыбнулась. Улыбку свою Натали помнила до сих пор. Ее ощущение на губах и отражение в глазах встречного мужичка. Она запомнила его в деталях, невысокого, кряжистого с седеющей бородой…
Натали улыбнулась и вдохнула полной грудью благоухающий тысячей ароматов воздух ранней осени. Было тепло и солнечно. Настоящее бабье лето. И цель, как на ладони — идет, улыбается, о чем-то говорит с поспешающими за ним офицерами.
«Ну, здравствуйте, дорогой Николай Владимирович! Многие лета!» — она взбросила «скрипочку» вверх, подхватывая второй рукой и раскрывая футляр одним отточенным за недели тренировок движением.
Раз. Футляр открывается, и в правую руку выпадает снаряженный к бою «сударев». Два. Обшитая коричневой кожей коробка летит к чертовой матери, и освободившаяся левая рука змеей бросается навстречу возвратному движению правой. Три. Снять с предохранителя, переводчик огня, и «вперед с песнями»!
«Вперед с песнями» — это, разумеется, для красного словца. Она так не думала тогда. И присказку эту узнала много позже, ее любил повторять один окончательно свихнувшийся социалист-революционер. Глеб закончил художественное училище и писал странные, но производившие сильное впечатление натюрморты с оружием. «Завтрак рабочего», например: отварные картофелины, разделанная селедка, луковица и наган… Они были вместе некоторое время — Натали и Глеб — и он даже написал ее портрет. Вернее, вписал Натали в очередной натюрморт. Картина неоригинально называлась «Завтрак». Обнаженная женщина, изображенная сзади — на самом деле, в три четверти, чтобы показать часть лица и груди — сидит на табурете. Перед ней на столе чайная чашка, рюмка с водкой и пепельница с дымящей в ней сигаретой. И, разумеется, ствол — вороненая сталь браунинга на белой в голубую клеточку скатерти. Эту картину, не посоветовавшись с Натали и даже не сказав ей ни слова, Глеб Ладейкин выставил в галерее Иссерлиса на Загородном проспекте. Натали этот поступок страшно рассердил. Она порвала с Ладейкиным и больше с ним никогда не встречалась. Однако через несколько месяцев, когда Глеб уже погиб во время перестрелки в Киеве, лесопромышленник Горбунов, известный меценат и собиратель современного искусства, устроил в галерее Гутмана на Малом проспекте Васильевского острова ретроспективную выставку художников группы «Сталь». Звучало безобидно, потому, собственно, выставка и открылась, но вскоре выяснилось, что из
семи выставленных художников — трое террористы. Причем, один из них — речь шла как раз о Глебе — убит в перестрелке с жандармами. Случился скандал. Выставку закрыли, и работы, перекочевавшие в особняк Горбунова, снова стали недоступны широкой публике. Тем не менее, Натали на выставку сходить успела, и не зря. Стояла в центре зала, смотрела издалека на «Завтрак», на себя саму, такую незнакомую при взгляде сзади, и вдруг услышала разговор.— Не знаете, случаем, кого изобразил Ладейкин?
— Откуда? Мы с ним не настолько близки были, чтобы он мне все рассказывал. А эта девушка, похоже, ему не безразлична была…
— И не удивительно! Посмотрите, какие линии! Грудь, плечо, подбородок… Красавица!
Говорили двое незнакомых мужчин. Судя по всему, из богемы. Возможно, художники, может быть искусствоведы. Да, кто бы ни был!
«Красавица? Ведь, он так и сказал, красавица?»
Что ж, странная штука жизнь! То, что сказал тогда этот незнакомый мужчина довольно сильно изменило отношение Натали к самой себе, своей внешности и своей женственности. Серьезный шаг в развитии личности. Огромные изменения. Просто революционные, можно сказать. Одна беда, революция эта запоздала, точно так же, как и все прочие русские революции, случавшиеся не вовремя и не так, как следовало бы.
«Черт!» — Натали осознала вдруг, что уже некоторое время бездумно идет под мелким холодным дождем, не удосужившись даже открыть зонт. Задумалась, наверное, или еще что, но рассеянность при ее образе жизни — непозволительная роскошь. Раз, и ты уже в гостях у святых великомучеников. Или и того хуже, приобщаешься к их сонму, только без эпитета «святой».
Натали поспешно взглянула на часики, купленные третьего дня вместе с прочими обновками в Большом пассаже и обнаружила, что опаздывает. Вернее, опоздала. Было без четверти двенадцать, а ей еще возвращаться пешком к Кокеру, да ехать на Боровую…
«Нет, — поняла она, — так и так не успею. Вопрос, однако, стоит ли „бежать и догонять“ или уже не суетиться?»
Вариантов, собственно, было всего два: опоздать, но все-таки явиться на встречу с Карварским или «ну его!» и просто обождать Генриха на улице. И в первом и во втором случае спешить было некуда.
Натали спокойно вернулась к автомобилю, чувствуя, однако, некое стыдное неудобство в груди, так как при любом раскладе Генрих мог подумать о ней весьма нехорошие вещи, что, учитывая их ночной разговор, было бы вполне заслуженной карой за идиотизм.
«Но как не вовремя!» — Однако и это от лукавого, «вовремя» такие вещи никогда не случаются А тут еще и «скрипочка», как назло, нарисовалась.
«Вот же черт!»
Вообще-то, идея забрать у Куклы заначку, была правильной от начала и до конца. Бес был личностью почти мифической, даже если некоторые люди — Годун, например, — и знали, кто есть кто в подпольном зверинце. Знать-то они знали, вот только знание это носило весьма поверхностный характер. И если не использовать известных этим людям явок, то иди еще найди этого Беса, даже если знаком с ней в лицо и знаешь ее настоящее имя! Тайник у Куклы и был, если не кривить душой, последним таким местом, о котором мог знать Годун или еще кто. Ольга Берг, например. Так что, действовала Натали, обрубая хвосты, не наобум и не лишь бы как, а вполне разумно. Другое дело, что перепрятать «альт» она уже не успевала, а это значит, таскайся теперь со всем этим добром по городу до ночи, а то и до утра. Однако даже небогатый опыт — три дня на круг — совместной жизни с полковником Шершневым подсказывал, что сутки — это очень много, и случиться за это время может все, что угодно!
Наталья не пришла, и, значит, он понимал ее хуже, чем думал.
«А жаль…»
Но, с другой стороны…
«А на что я надеялся?»
Генрих еще раз прогулялся вдоль улицы, вопреки интуиции и опыту, ожидая, что Наташа все-таки появится. Но тщетно.
«Что ж… — он взглянул на часы. — Двенадцать двадцать две… Я ждал, сколько мог». — Выбросил окурок в удачно подвернувшуюся урну и повернул к дому номер пятьдесят два.
Его ждали. Наверняка видели, как он прогуливается вдоль домов, то по одной, то по другой стороне улицы. Гадали, небось, «что за притча»? Но он им отчетом не обязан, ведь так?