Кондотьер
Шрифт:
«Что ж, символично!» — отметил Генрих, охватив взглядом панораму: площадь с бронзовым Петром и танками, старинный мост, а за рекой — там, куда направлены стволы стодесятимиллиметровых орудий — замковый холм и Черемный замок о восьми башнях.
«Жизнь удалась, Петр Ефимович, сам видишь…»
Петр короновался в Великие князья три раза. Два раза был свергнут своими же братьями, а в третий раз — проклят митрополитом Акинфием, за что отчасти и получил прозвище «Анафема». Но уроки прошлого выучил на «ять». Подозревая — и не напрасно — что третьего свержения не переживет, Петр устроил в Великом княжестве форменную резню, устранив в течение считанных недель всех основных конкурентов на власть, старинных недругов и открытых недоброжелателей. Времена были жестокие, нравы простые. Кого не зарезали в постели и не
Петр перевел столицу из Рязани в Новогрудок, твердо заявив права Русского государства на западные земли. Прижал к ногтю чрезмерно возомнивший о себе Новгород, не только взяв его штурмом и «зело разорив», но и унизил, основав в устье Невы город своего имени. В конечном же счете, именно Петр Ефимович первым короновался на царство, а в конце жизни — пусть и не долго — успел побывать королем Польши. Так что Петр I два раза подряд, и Петр III в качестве Великого князя России и Литвы…
В «Is pragaro» она бывала и прежде. Не часто, но достаточно, чтобы запомнить и составить о «склепе» собственное мнение. Хорошее место. Уютное, стильное, немного шумное и бестолковое, но в этом есть своя прелесть. Много людей, лиц и рук, разговоры, смех, музыка и алкоголь.
Натали устроилась за крошечным столиком в тени полуколонны, поддерживающей подпружную арку высокого сводчатого потолка. Место удобное и спокойное. Сидишь как будто со всеми вместе, но в то же время несколько в стороне. Видишь почти весь зал и, разумеется, сцену, но при этом сам почти невидим, окутанный нарочитой полумглой. Козырное, одним словом, место. Только для своих.
— Ваш заказ! — половые в «Is pragaro» все как на подбор: молодые, высокие, аккуратные и сдержанно вежливые.
— Спасибо! — Натали заглянула парню в глаза, но ничего кроме выражения доброжелательного интереса там не нашла.
«Придется обождать!»
Натали, собственно, и не предполагала, что Гут появится так быстро, сразу и со всеми подарками. Однако «надежда умирает последней», не правда ли?
«Святая правда!» — она отпила из стакана и закурила, поглядывая то на сцену, то по сторонам. Головой не крутила, следила глазами, прикрывшись, как вуалью, затемненными стеклами очков. За сегодняшний день она в третий раз изменила внешность. Оно и понятно, одна и та же женщина никак не могла и Гута в Старицком яре найти, и Зосиму в Немецкой слободе навестить. Но на такой случай имелась у Натали сказочная явка в Дуброве — ателье по пошиву театральных и исторических костюмов госпожи Суровцевой. У Екатерины Павловны и передохнуть можно было, попить, скажем, чаю в задней комнате, просохнуть после дождя или просто отдышаться, и переодеться, меняя внешность и обзаводясь подходящими аксессуарами. Однако в «Is pragaro» Натали пошла в своей собственной одежде. В том самом наряде цветов осени от Карлотты Бьяджи, в котором неделю назад ходила с Генрихом на прием к Ростовцевым.
«Как бы снова стрелять не пришлось!» — усмехнулась она мысленно и сделала еще глоток. Яблочный самогон оказался неплох. Несколько крепковат, пожалуй, если ты не напиваться пришел, а по делу, но хорошо очищен и на вкус недурен.
«Вполне!»
Вообще, если иметь в виду чисто материальную сторону жизни, все обстояло «просто зашибись», как говорят на философском факультете Питерского университета. Поздний вечер, почти ночь. Просторный полуподвальный зал с высоким сводчатым потолком. Приличная публика, — большей частью молодежь — и отменный джем-сейшн. Во всяком случае, те музыканты, что играли сейчас, Наталье нравились. Особенно девушка — саксофонистка. Феодора Курицына — такое странное имя выкрикнул ведущий — играла на альте и делала это превосходно. Мелодия, словно бы, рождалась сама собой, жила в горячем и диком воздухе, которым дышали
слушатели, бродила в крови, играла невероятно женственным телом Феодоры. Это и всегда казалось Натали стильным и эротичным, когда женщина играет на саксофоне, но у Курицыной, судя по всему, был недюжинный талант. Причем, не только к музыке. Однако Натали пришла сюда не ради джаза, тем более, не ради этой раскованной девушки — Феодоры Курицыной.«Уж полночь близится, а Германна все нет…»
Время перевалило за полночь. И перед Натали стоял уже второй стакан с выпивкой, и самогонки в нем оставалось — на самом дне. Начинало надоедать ждать. Становилось тошно и муторно. Одиноко…
«И каждый вечер друг единственный
В моём стакане отражен
И влагой терпкой и таинственной,
Как я, смирён и оглушён».
Натали знала это настроение. Ненавидела, но ничего с собой поделать не могла. Если накатывало, то накрывало с головой. Тогда оставалось только терпеть, и надеяться — до и после, но, увы, не вовремя — что не застрелится как-нибудь ненароком в одно из таких паскудных мгновений.
«Генрих…» — удивительно, что она вспомнила именно о нем. Сейчас, здесь, во время острого приступа депрессии.
Выстрел. Вспышка. Пуля ударила в грудь, и Генрих сделал шаг назад, отступая перед неодолимой силой, но не упал. Устоял. Стоял, как вкопанный и ощупывал грудь. Под затянутыми в перчаточную кожу пальцами ткань пальто быстро намокала, и темное пятно растекалось книзу.
Пауза затягивалась.
«Отчего он не падает?»
Но на самом деле, главный вопрос формулировался иначе:
«Отчего я не стреляю?»
Натали стояла на мосту, ощущая под ногами неровности булыжной мостовой, дышала холодным ночным воздухом, вдыхая мороз и выдыхая пар, смотрела на Генриха, на его освещенное светом фонаря лицо, и не стреляла.
«Отчего я не выстрелила? И что случилось бы потом, после моего выстрела? И чего не случилось?»
Генрих тот еще тип. Наемник. Кондотьер. Злой гений нынешней контрреволюции, случившейся так удачно, что и нарочно не подгадаешь. Натали не заблуждалась на его счет. Генрих тот, кто он есть, и, приехав на переговоры с пригласившими его к сотрудничеству людьми, он имел в виду и других, к которым, в конце концов, и перешел. Грех было не воспользоваться ситуацией. И Натали не осуждала его, нет. Он таков, чего уж там! Увидел возможность получить больше — вернуть утерянное и отомстить недругам — воспользовался ситуацией, не колеблясь, и, наверняка, дожмет, получит свое до последней копейки. И все-таки…
«Генрих!»
— Прошу прощения, сударыня! — перед ней остановился половой. Кажется, тот же самый, что и в прошлый раз, но, возможно, другой. — Вам презентует этот напиток один из наших музыкантов.
Картонная подставка, резная салфеточка, сложенная вчетверо, стакан толстого стекла, на треть заполненный самогоном.
«Это я так популярна, или Гут объявился?»
— Спасибо! Но передайте, что я не заинтересована в продолжение знакомства.
— Как прикажете! — поклон, движение глаз, указывающих на бумажную салфетку.
«Господи прости! Генрих! Где тебя носит, когда я в беде?!»
Она не помнила сейчас, что сама ушла от Генриха. Убежала искать неприятности на собственную задницу. Или, напротив, спасать ее, эту самую задницу, потому что влипла в историю, всей сложнозакрученной мерзости которой так до сих пор и не поняла. Не смогла понять за скудостью доступной информации.
«Генрих!» — она через силу заставила себя выйти из холодного оцепенения и закурить. Табак показался горьким, и еще в нос шибануло вдруг запахом горелой соломы.
«У меня что, папиросы с анашой?» — но грасс курили за соседним столиком.
«А жаль…» — возможно, немного «пыли» ей и не помешало бы.
Натали отхлебнула из стакана, алкоголь показался противным, словно керосин. Развернула салфетку.
«Меня зовут Фе. Мы любовницы. Не удивляйся!»
«Так меня баба клеит? Или не клеит, а…»
И в этот момент произошло сразу два события. Вероятность совпадений такого рода приближается к нулю, и, если бы не приступ черной меланхолии, Натали наверняка задумалась бы над тем, кто ей ворожит и за что, но у нее сейчас были иные заботы.