Конец мая

– Пап, тебе стоит пойти домой, я сам закрою магазин, – спокойно отвечаю я.

– Ты всегда был лицемерным ублюдком, – его дрожащий палец на уровне моего лица, – Это у тебя от матери, – отец замолкает на секунду и невнятным голосом продолжает, – Это от нее у тебя эта гордость. Ты считаешь себя лучше меня, – он фыркает и вытирает мокрые губы ладонью, – Но это не так, совсем не так.

Я предпочитаю молчать, и не говорю ни слова.

Отец качает головой, и его сальные волосы неопрятными прядями падают ему на лоб.

– Мы одной с тобой породы, запомни это, – он показывает на шрам над губой, который оставил я, – Ты мой сын.

– Ага, – я едва сдерживаюсь, злость течет по венам, чтобы чем-то себя отвлечь, я начинаю вытирать столешницу. Мне омерзителен его внешний вид. Кем он стал.

Превратился в неопрятного старика, с почерневшими зубами и морщинистым лицом.

После заключения неудачной финансовой сделки отец прогорел. Нам пришлось переехать из столицы в провинциальный поселок, оборвав все связи с родственниками. На остатки средств, он открыл маленький магазин автозапчастей, и все чаще стал прикладываться к бутылке.

Мне было два, и я мало что помню.

Пока мама тоже не начала пить, она говорила мне, что отец устал и ему требуется время. Просила простить его за резкость. Мама обнимала меня, тогда она пахла выпечкой и миндальным кремом для рук.

Но шло время, и ничего не менялось. Становилось только хуже, все чаще в нашей квартире звучала ругань, родители дрались, и хватались за ножи. Мне запрещали выходить из комнаты, а если отец был в плохом настроении, то бил меня.

– Ты ничтожество! – любил он повторять, – Грязное ничтожество, – заносил кулак раз за разом, пока я не падал.

Но и тогда не останавливался. Я поджимал ноги к животу и прятал лицо. Когда отец так сильно избивал меня, мама не пускала меня в школу и говорила всем, что я болен, пока синяки не сходили. Но однажды я не выдержал и оставил на лице отца шрам.

– Ты слышишь? – спрашивает он меня, и, пошатываясь, направляется к подсобному помещению, служившим нам комнатой отдыха и кабинетом, – Опять эти гребаные мыши, ты не положил отравы, как я просил? – мутные глаза останавливаются на мне.

– Я поставил мышеловки, – ровно отвечаю я, – Иди и посмотри.

– Ну да, конечно, – корчит рожу отец, в уголке его рта пузырится слюна, – Ты же у нас врач, как твой мерзкий дедуля, – хихикает он, – Не так давно, я тебя с полицейского участка вытаскивал, забыл?

– Нет.

– Нет, – передразнивает он меня, – Слабак!

– Хоть что-то у тебя всегда хорошо получается, – не выдерживаю я.

– И что же? – его помутневший взгляд пытается сфокусироваться на мне.

– Дать мне понять, какое я на самом деле дерьмо, – отца раздражает тот факт, что я смог поступить на медицинский факультет, поэтому при каждом удобном случае издевается надо мной. Он надеялся, что меня отчислят на первом курсе, но когда этого не произошло, отец стал еще невыносимее.

– Вот только не надо делать из меня монстра – ворчит он, но потом машет рукой и направляется к входной двери, – Не забудь забрать деньги из кассы и принести мне все до копейки, – отец выходит на улицу.

Я вижу в окне, как его фигура скрывается за углом серого здания.

После ухода отца у меня остается чувство сожаления и вины. Я прохожусь по магазину, и расставляю по местам привезенный товар. Иногда я жалею, что не родился сиротой. В школе я всеми силами скрывал своих родителей. Но не мог спрятать одежды, что всегда была не по размеру. Изношенных ботинок.

В более старшем возрасте, я часто ввязывался в драки, когда кто-нибудь заикался о моей неблагополучной семье. Меня регулярно вызывали к директору, я до сих пор удивляюсь, как меня не отчислили из школы.

Если бы я не одумался, наверное, закончил бы, как отец…

Я ставлю на полку запчасти для двигателя и тянусь за следующей партией, когда меня отвлекает звонок мобильного телефона. Вынимаю старенький смартфон из кармана джинсов и бросаю взгляд на определитель номера.

Улыбнувшись, подношу трубку к уху.

– У тебя нашлась пара минут для обреченного? – я сажусь в кресло, и откидываюсь на мягкую спинку.

– Значит, ждать тебя сегодня бесполезно, – вместо ответа говорит Ай 1 .

– Похоже на то.

– Плохо, – я представляю, как она прикусывает нижнюю губу.

– Знаю.

Ай замолкает и в трубке слышится ее дыхание. Она была не прочь встречаться со мной. Это началось на первом курсе, именно тогда она выделила меня среди остальных студентов.

1

Ай – в переводе с якутского «любовь»

Красивая высокая брюнетка с экзотической внешностью, холеной кожей и длинными пальцами, ногти которых неизменно покрывал красный лак. Не буду лукавить, Ай привлекала меня, и я хотел оказаться с ней в одной постели.

Иногда я представляю, как ласкаю ее гибкое тело…

Даже сейчас от этих фантазий тяжелеет в паху. Но она была достойна большего, чем одной ночи в дешевом мотеле.

– Ты опять запаздываешь со сдачей дневников, – наконец, говорит Ай, – Имир 2 будет недоволен. Без обид.

2

Имир – в германо-скандинавской мифологии первое живое существо, великан, из которого создан был весь мир

Я смеюсь, когда напряжение между нами исчезает.

– Виновен, исправлюсь, – хотя сделать это будет непросто.

Ян Мандельштам, доктор медицинских наук. Ему дали такое прозвище из-за высокого роста и свирепого взгляда. Он отличался суровым нравом, находил повод придраться к студентам и завалить их на экзамене.

Один прогул был равен неделе отработок. Приходилось брать допуск и учиться с большим усердием.

– Да уж постарайся, – по ее голосу, я понимаю, что она улыбается.

Я совмещаю работу в магазине, и на стройке, практику и учебу в МГМУ 3 . Начиная с третьего курса, мне, как лучшему студенту, была начислена стипендия, которой едва хватает на жизнь.

«Ты слишком правильный», – любит повторять Ай, понятия не имея, что мне приходится платить за коммунальные счета из собственного кармана. Родителей мало беспокоит отключение электричества.

Но откуда ей было об этом знать, если компания ее семьи была лидером в области добычи алмазов. Как-то я услышал от одного из студентов, что все камни в ее кольцах – настоящие бриллианты…

3

МГМУ – Московский государственный медицинский университет