Конец пути

– Мне больше нечего вам предложить.

– Есть, и если вы это сделаете, я сделаю барышне аборт.

– Я согласен на любые условия.

– Еще бы. Другое дело – собираетесь ли вы сдержать свое слово. Я намерен переменить дислокацию Фермы – вы, конечно, обратили внимание, какой у нас в холле и в приемной бардак. В виде исключения мы на сей раз переезжаем по собственной воле, а не потому, что нас к этому вынуждают; я нашел местечко получше, в Пенсильвании, и в среду мы отсюда снимемся. Миссис Доки должна была с вами завтра связаться – но раз уж вы все равно здесь… Если бы не переезд, насчет аборта можно было бы и не заикаться; но поскольку нас все равно здесь скоро не будет, я сделаю его сегодня же ночью.

Меня от неожиданности прошибла слеза, и я ни с того ни с сего рассмеялся.

– Лучше всего было бы просто дать вам для барышни катетер. Она бы походила с ним денек-другой, начались бы схватки, и – выкидыш обеспечен. Плюс, конечно, сильное кровотечение, но тут уж ни одна больница ей в приеме не откажет, в порядке экстренной медицинской помощи. А нравится мне этот вариант потому, что ей не нужно было бы сюда приезжать; однако дело это нескорое, схватки могут начаться только в среду, а катетер в матке доставит ей такие незабываемые ощущения, что она, глядишь, и без того пустит себе пулю в лоб. Привезете ее сегодня ночью сюда, я вычищу зародыш, и все дела.

– Привезу, конечно, привезу. Господи, как здорово!

– Ничего здорового. Дело это грязное и неприятное до крайности, но я возьмусь за него – как за последнюю возможность спасти ваш случай. Взамен вы не только отдадите мне все ваши деньги – этот переезд вылетит мне в копеечку, – но и сами уволитесь с работы и поедете с нами. Мне это нужно по двум причинам: во-первых, и это главное, для того, чтобы успешно вернуть вас в график терапевтических процедур, я должен иметь вас под рукой двадцать четыре часа в сутки; во-вторых, мне понадобится молодой мужчина – пока мы окончательно не устроимся на новом месте, у нас будет масса тяжелой физической работы. Это и будет ваш первый терапевтический курс. Трудотерапия. Может, цена чересчур высока?

Я вспомнил о старичках в дормитории.

– Не тяните резину, Хорнер, – сурово сказал Доктор, – я ведь могу и передумать. Ваш случай – это мое хобби, и я им увлечен, но не до одержимости, а вы раздражаете меня едва ли не чаще, чем забавляете.

– Я согласен, – сказал я.

– Превосходно. Сегодня ночью я сделаю ей аборт. По случаю воскресенья деньги отдадите чеком. Завтра скажете в колледже, что уходите с работы, а в среду утром будьте на вайкомикском автовокзале, терминал "Грейхаунд", в восемь тридцать. Там встретитесь с миссис Доки и кое с кем из пациентов – и отправитесь с ними вместе на автобусе.

– Хорошо.

– Стоит вам объяснять, что я могу сделать, чтобы принудить вас сдержать слово или по крайней мере заставить горько раскаяться, если вы его все-таки нарушите?

– Нет необходимости, Доктор, – сказал я. – У меня больше просто нет сил. И слово я сдержу.

– Вот и мне тоже так кажется, – он улыбнулся, – безотносительно к силам. Ну что ж, на том и порешим. – Он встал. – Пациенты ложатся в девять. Барышню доставите в половине десятого. Не светите фарами в окна и не поднимайте шума, а то вы мне весь дом перебудите. И чек привезете вместе с банковской книжкой, чтобы я мог убедиться, что он выписан на всю имеющуюся сумму. До свидания.

Я вышел; в холле миссис Доки все так же флегматично увязывала шпагатом картонные коробки.

– Доктор мне объяснил насчет переезда, – сказал я ей. – Похоже, я еду с вами, по крайней мере на какое-то время.

– Ясно, – рыкнула она, даже не подняв ко мне лица. – Встречаемся ровно в восемь тридцать. Автобус отходит в восемь сорок пять.

– Буду, – сказал я и почти бегом кинулся к машине. Дело шло к пяти.

Глава двенадцатая

Я стоял у Морганов в гостиной, не сняв плаща, потому как вовсе и не ожидалось, что я останусь

Я стоял у Морганов в гостиной, не сняв плаща, потому как вовсе и не ожидалось, что я останусь к ужину или зачем-нибудь еще. И Джо и Ренни были в кухне, готовили, не торопясь, детям ужин. Настроение у них, судя по всему, было превосходное, и они, видимо, даже шутили.

– Ну, и где ты был на этот раз? – спросила Ренни.

– Я все устроил, – сказал я.

– Тебе нужно всего лишь навсего успеть на ближайший рейс до Ватикана, – подхватил Джо, подладившись под мой голос и под мою усталость с облегчением пополам, – и объяснить по прибытии, что ты сожительница Папы Римского.

– Я раз и навсегда официально заявила, что больше врать не стану, – рассмеялась Ренни.

– Я заеду за тобой в девять, – сказал я. – Нам назначено на полдесятого. И это будет не эрготрат.

Улыбка на лице у Ренни как-то вдруг увяла; она даже побледнела немного.

– Ты что, действительно кого-то нашел?

– Да. Он врач, сейчас на пенсии, содержит в Вайнленде реабилитационный центр.

– Как его фамилия? – спросил Джо; он тоже перестал улыбаться.

– Он пожелал остаться неизвестным. Я думаю, его можно понять. Но врач он хороший. До того как я сюда приехал, мы уже несколько лет были знакомы. По правде говоря, на преподавательскую работу я устроился именно по его совету.

Вид у них был слегка ошарашенный.

– Никогда не слышала, чтобы в тех краях был центр реабилитации, – с сомнением в голосе сказала Ренни.

– Просто он не слишком жалует посторонних – и пациентам так спокойней, да и сам он негр, а клиентура у него исключительно белая. Мало кто о нем знает.

– Он хороший специалист? – неуверенно спросил Джо. К этому времени они уже оба стояли у кухонной двери, в проеме.

– Это не важно, – быстро сказала Ренни и вернулась к плите.

– Соберешься к девяти? – спросил я.

– Соберусь.

– Ты тоже, наверное, захочешь поехать? – я посмотрел на Джо.

– Не знаю, – как-то тускло сказал он. – Позже решу. Было такое впечатление, будто я им что-то испортил.

Едва я вернулся домой, впервые за последние несколько дней расправив плечи, началась реакция не только на недавнюю суету, но и на всю и всяческую взятую мною на себя ответственность. Почувствовать облегчение от того, что удалось-таки предотвратить самоубийство Ренни, было несложно, куда труднее было вывести из этого всего некую мораль, а я именно и хотел вывести для себя мораль. Я хотел, чтобы эта авантюра научила меня – по отношению к самому себе – следующему: что каких бы там расплывчатых и подвижных – если рассуждать абстрактно – этических норм я ни придерживался, но играть сколь-нибудь последовательно одну и ту же роль (быть "настоящим", в терминологической системе Ренни) и, значит, глубоко входить в жизни других людей, не причиняя при этом вреда – не только им, но и собственному спокойствию, – я не способен; что мои не поддающиеся рациональному объяснению вспышки совестливости и жестокости, сострадательности и цинизма – проще говоря, все та же моя неспособность выступить достаточно долго в одном амплуа – могут в равной степени причинять боль не только окружающим, но и мне самому; и что эта вот непоследовательность сводит на нет мою способность подолгу и со спокойствием душевным пребывать в неприятных для меня ситуациях – каковой способностью обладает, к примеру, Джо. Не то чтобы я постоянно нуждался в друзьях или стремился их завести, но разве не ясно (и этому я тоже хотел бы себя научить), что, принявши во внимание мой собственный, особый вариант личной целостности, я, ежели вообще говорить о друзьях, должен избегать вовлеченности – должен оставить их в покое.

Урок несложный, но читать самому себе мораль я, похоже, так пока и не научился. Я чувствовал все сразу: нелепость ситуации, и облегчение, и замешательство, и злость, и неловкость, и сентиментальную привязанность к Морганам, и раздражение – а зачем они такие идиоты, а зачем я такой идиот, – плюс судорожный коктейль из прочих разных чувств, включая полное безразличие ко всей этой дурацкой ситуации.

Кроме того, я ни капли не устал ни от собственной персоны, состоящей из более мелких и частных персон, ни от самой этой моей маленькой тайны. И хотя, по правде говоря, я не собирался держать данное Доктору слово и ехать за ним в Пенсильванию, я все же написал доктору Шотту записку с известием о том, что увольняюсь: играть в ответственность мне в самом деле надоело, и я дозрел до желания оставить и Вайкомико, и Морганов. В новом городе, с новыми друзьями, даже и с новым именем – может, у меня и выйдет изобразить на публику достаточную долю цельности, чтоб притвориться личностью и жить с миром в мире; может, при наличии определенной актерской выучки и практики… Может, я женюсь на Пегги Ранкин; возьму ее фамилию; сделаю ей ребенка. Я улыбнулся.