Конфайнмент

Воскресенье. 19 декабря 1982 г.

Даже не знаю, спал я сегодня или не спал?

Этой ночью меня мучили не кошмары, а воспоминания.

О том, что когда-то было и, возможно, уже никогда не случится.

Шура, конечно, гений, но ведь и гении иногда ошибаются. Кто знает, может, его утверждение, что мы будем помнить обе реальности — ту, что сейчас, и ту, что была в прошлой жизни — всё это просто гипотеза, а проверить её он как раз и решил в сегодняшнем эксперименте. Получится — хорошо. Не получится — чёрт с ней, с гипотезой, другую придумаем…

Ему здешнему хорошо. У него другой жизни не было. А тому, который остался в будущем, в голову не заглянешь. Поэтому и приходится напрягать свою, прикидывать варианты и мучиться в ожидании. Вроде и скоро уже, а время тянется, словно его приклеили к невидимому циферблату, да так, что не оторвёшь.

Где-то в половине седьмого, устав ворочаться под одеялом, я встал, умылся и пошёл заниматься физкультурой на улицу. Десять раз обежал вокруг студгородка. Вернулся. Взял том «Общей физики». Начал читать.

В девять проснулся сосед. Приподнял голову, протёр глаза, состроил удивленную физиономию, смачно зевнул, потом повернулся на другой бок и, пробурчав на мой счёт что-то нечленораздельное, вновь погрузился в сон.

Как же я его понимал!

В студенческом общежитии в воскресное утро не спят только полные отморозки. Вместо того, чтобы спокойно дрыхнуть как все, они шелестят страницами книг, возятся и бормочут под нос никому не нужные формулы, мешая всем остальным.

Чтобы не выглядеть идиотом, я отложил учебник и снова побрёл на улицу.

Декабрь в этом году странный. Уже вторую неделю температура держалась в районе нуля или немного выше. Вчерашний снег почти весь растаял, ночью слегка подморозило, но к утру под ногами стало опять слякотно, а с хмурых небес вновь что-то капало-сыпалось, то ли снег, то ли дождь. И ветер, будто задавшись целью напакостить всем двуногим, гнал в лицо мерзкую сырость.

Пока занимался «спортом», на непогоду внимания не обращал. Сейчас — ощущения совершенно иные. Зачем, спрашивается, выходил из тёплой уютной общаги? Развеяться захотелось? Решил отрешиться от дум? Ну что же, развеяться получилось, отрешиться — не очень.

Уже больше недели я не встречался с Жанной и даже не пробовал ей позвонить.

Почему? Фиг знает. Словно бы что-то сломалось внутри. Как будто пропала уверенность, что всё будет хорошо, мы поженимся и проживём ближайшие тридцать лет так же, как раньше, как это было до моего переноса.

Пока мы с ней виделись регулярно, у меня даже мысли не возникало, что может быть по-другому, но стоило на какое-то время остаться опять одному, стал вновь представлять себе, что было бы, если бы на её месте оказалась другая. Плюс Миша ещё подсуропил «избыточной» информацией, а после Иваныч с Петровичем, как сговорились…

Питер, Свердловск… Её не могло быть там, но я её всё же увидел. Зачем? Почему? Или это просто моё подсознание? Хочет чего-то запретного, чего нельзя позволять себе ни при каких обстоятельствах… Ну, разве что как исключение, форс-мажор, когда по-другому просто не получается…

Столовая сегодня открылась только в одиннадцать. Воскресный день, ничего не попишешь.

Ввалился туда замёрзший, продрогший, в расстроенных чувствах.

Кое-как отогревшись, пошёл наверх, в студенческий зал. Народу там было немного. Большинство таких же, как я, «страдальцев» остались внизу, в буфете и зале профессорско-преподавательского состава. В первом хорошо тем, кто спешит, а во втором очередь в выходные существенно меньше, чем в будни.

В столовой я завис на час с лишним. К раздаче подходил аж три раза. Не потому что очень хотелось есть, а потому что старался хоть как-то убить тянущееся, как смола, время.

Обратно в общагу пошёл, когда на меня уже начали косо посматривать местные работницы общепита: что это, мол, за фрукт, жрёт и жрёт, словно и не в себя.

До своей «восьмерки» брёл почти четверть часа, хотя обычно на этот путь уходило не больше пяти минут. Останавливался около стендов с газетами и объявлениями, читал, искал что-нибудь интересное, впитывал последние впечатления этой реальности. Ведь, как ни крути, уже через шесть часов всё это из моего настоящего просто исчезнет, оставшись лишь в памяти, да на отдельных случайно сохранившихся фотографиях…

В фойе общежития, задумавшись и на автомате показав пропуск, не сразу сообразил, что меня зовёт специально вышедшая из-за загородки вахтёрша:

— Эй! Фомин — это ты что ли?

— Что?.. А, да. Я.

— Ну, так куда бежишь, раз зовут? Тебе тут звонили, просили передать, чтобы обязательно перезвонил, как придёшь.

— Мне? Кто?

— Не знаю. Какая-то девушка. Номер, сказала, ты знаешь. Заканчивается на семьдесят три.

Секунд, наверное, пять я тупо смотрел на вахтёршу и только потом сумел выдавить из себя полагающееся в таких случаях:

— Спасибо. Я понял.

— Не за что, — пожала плечами дама, вернувшись на вахту…

На шестой этаж я поднимался по лестнице. Мог бы на лифте, но это было бы быстрее и легче, а мне хотелось наоборот, чтобы тяжелее и медленнее. Почему-то казалось: мозги при нагрузке работают лучше и, пока доберусь до комнаты, всё, что нужно, пойму и решу.

Ага, щас!

Так ничего до конца не решил и не понял.

Номеров, оканчивающихся на семьдесят три, я знал два. Первый принадлежал чете Кривошапкиных, второй мне вчера сообщил Иваныч.

Мог Паша настолько зашифроваться, чтобы попросить Римму позвонить мне в общагу, да так, чтобы друзья-чекисты его сразу не вычислили? Безусловно, мог. Вопрос: зачем? И почему так сложно? Почему нельзя было подождать понедельника и переговорить в институте?

Единственное объяснение: информация настолько важна, что её надо передать срочно и чтобы никто об этом не знал, даже свои.

Второй вопрос: что же такого важного мог узнать капитан Кривошапкин, чтобы так подставляться?

Самое худшее — это если Смирнов всё-таки доложил руководству о нашей встрече, и моё возвращение в будущее откладывается на неопределённый срок, а Паша об этом узнал и хочет предупредить. Типа, возьмут нас сегодня с Шурой с поличным, отберут ретранслятор, запрут в какой-нибудь сверхсекретной лаборатории и станут выпытывать тайны путешествий во времени…

На первый взгляд, ерунда, но, с другой стороны, почему бы и нет?

Товарищ генерал запросто мог приказать так действовать. Особенно если ему рассказали о моём предполагаемом «бегстве». Поэтому если я позвоню Кривошапкиным…

А что я, собственно, при этом теряю? Только время. А времени у меня сейчас мало. Встреча с Павлом, если звонок был действительно от него, может неожиданно затянуться, и я могу опоздать на эксперимент.

Вариант номер два: меня вызванивают вовсе не Кривошапкины. И это… гораздо хуже. Потому что я совсем не горю желанием звонить на тот номер, который узнал от Иваныча. Или, скорее, боюсь. Боюсь, что не совладаю с собой и обязательно захочу встретиться, чтобы… ну, попрощаться что ли?..