Кошачьи

24 января 1980 года

Лаборатория — сказка! Она размещается в трехэтажном старом здании и оборудована самыми современными достижениями исследовательской и медицинской техники. Я не могу поверить в свое счастье. В дополнение к месячному жалованью в десять тысяч швейцарских франков и райскому изобилию экспериментов мне полагается при успешном ходе исследований премия в полтора миллиона франков и трехпроцентная доля от прибыли, не говоря уже о лицензионном бизнесе. Кто после этого посмеет утверждать, что швейцарцы жмоты!

Иногда я спрашиваю себя, как бы обстояли дела, если бы я прошлой зимой лично не постучал в дверь «Фармарокса» и не попросил о деловом разговоре с Гайбелем. Седовласый привратник у входа, похожего на двери в храм, наверняка принял меня за сумасшедшего, но все же утрудил себя и позвонил. Гайбель, к счастью, читал мою статью в «Сайентифик америкэн» и пожелал видеть автора. Остальное — история, как это мило называют. Но что, если бы все обернулось по-другому? Мне пятьдесят один год, и на моем почти лысом черепе нет уже ни одного черного волоса. С малых лет я искал смысл жизни. Если я умру, то хотел бы оставить след в мире, а не просто рассеяться как лучик в море лучиков. Мой след не должен привлекать всеобщее внимание, но лишь принести пользу. Но отвратительная чистка клинков, вечная переписка с фармакологическими компаниями во всем мире, сизифов труд по убеждению армии руководителей фирм — все это совершенно истощило мои нервы и силы за последние годы. Если быть честным, «Фармарокс» был последней надеждой в поиске спонсора.

Зачем беспокоиться о черных днях, которые так и не наступили? Моя жизнь больше не черная и не серая. Наоборот, когда я предаю эти строки бумаге, я смотрю из окна моего бюро, расположенного на втором этаже, прямо на солнце. Оно ясно и светло, словно хочет меня поздравить с переездом.

К моей досаде, необходимо поддерживать контакт с институтом. Кнорр и его сотрудники оказывают колоссальное влияние на ветеринарные службы, которые отвечают за выдачу разрешений на опыты над животными. По моим сведениям, некоторые из его банды сидят даже в комиссиях. Неужели этот кошмар никогда не кончится?

1 февраля 1980 года

Мы наконец все в сборе. Цибольд и Грей, американский молекулярный биолог, присоединились к нам сегодня, и я немножко побаловался — открыл бутылку шампанского. Нужно заинтересовать своих коллег, увлечь, иначе можно просто выкидывать весь этот хлам. Мне это известно по собственному печальному опыту.

Кстати, о печальном: моя робкая надежда, что «Фармарокс» позволит мне трудиться без надзора, конечно же, не оправдалась. Ко мне заслан некто доктор Габриэль, который официально — медик, в действительности же грязный, мелкий шпион. Это знает он, знаю я, это знают все. Я должен смириться с постоянным контролем.

Цибольда я «умыкнул» из института. На первый взгляд кажется, будто он выбрал не ту профессию: ежедневно меняющаяся модная одежда и фатоватая манерность подходят скорее модельеру, нежели ученому. Но во время работы он таинственным образом меняется, превращаясь в одержимого. Тогда гениальные идеи просто бьют из него ключом. Это наглый, с необсохшим молоком на губах карьерист с причудами, не желающий мириться с отсутствием своего крема после бритья за двести марок даже в центре пустыни Гоби. Вот так-то выглядит следующее поколение исследователей.

Грей же, напротив, мне несимпатичен. К сожалению, я не могу от него отказаться — в своей области он волшебник. Теперь он знает все и так ловко назидательным тоном высмеивает мои идеи, что я вскоре сам начну подозревать, что они абсурдны. Когда же ученые признают, что фантазия — самое важное в нашем ремесле? Но я не жалуюсь, а благодарю Бога за этот единственный шанс.

Через двенадцать дней мы начнем смешивать субстанции. Если первый опыт на животных удастся, я хотел бы поехать вместе с Розалией в Рим и целую неделю питаться только у «Чианти Классико». Это будет роскошный пир!

2 марта 1980 года

«Суп» приготовлен!

Так мы в шутку величаем в лаборатории эту смесь: суп. Он составлен из семидесяти шести экспериментальных компонентов, их дозы рассчитаны так тонко, что фактически речь идет о тех же самых препаратах. На встрече, которая прошла очень шумно, мы приняли предложение Грея использовать культуры бактерий, которые ускоряют процессы сворачивания крови, а потом интегрировать их в «суп». То, что получилось, мы подвергнем тысяче экспериментов. Я сам склоняюсь к сумасшедшей идее моих коллег, хотя не откажусь от главной мысли, в первую очередь от того, что необходимо подходить к делу с позиции химии. Как это еще крутят и вертят, существенная субстанция должна оставаться автополимерным искусственным материалом, потому что он один в состоянии быстро и прочно соединять между собой два предмета на основе своей молекулярной структуры. Живые клетки здесь не исключение.

Идея «супа» пришла мне десять лет назад, когда я вырезал газетную статью для личного архива и при этом порезал себе ножницами руку. Полностью занятый вырезками, я перевел рассеянный взгляд от кровоточащего пореза на ладони на канцелярский клей, стоявший передомной на столе. Вдруг меня осенило. Как было бы практично, подумал я, просто склеить легкую ранку, вместо того чтобы сначала обработать ее антисептиком, наложить повязку, а потом пройти через болезненный процесс заживления.

Подбадриваемые этим озарением, мои мысли унеслись ввысь, кровь из раны тем временем лилась на стол и на газету. Я думал об этом клее, склеивающем ткани, так называемом двухкомпонентном фибриновом клее, который используется при небольших ранениях и операциях, где применение нитей невозможно, то есть при операциях на так называемых внутренних органах — селезенке и других внутренностях, не обладающих особенно прочной структурой тканей. Однако фибриновый клей никогда не был в полной мере тем, что необходимо. Да, его не отторгают ткани и он хорошо воспринимается организмом, но все же такой клей неупотребим при зияющих и механически обрабатываемых ранах. В конечном итоге его можно использовать только в сочетании с классическим наложением швов. И потому едва ли удивляет, что хирурги не являются ценителями этого средства, а клянутся всеми святыми в преданности традиционным нитям, которые, пожалуй, поднимают их искусство в цене.

Это нужно изменить. Передо мной витало радикальное решение. Хотя можно предсказать, что я не получу за мой «суп» никакой Нобелевской премии, он произведет революцию в медицине. Да и что такое Нобелевская премия? Ее не получил изобретатель электрической лампочки, хотя она вызвала в прошедшем столетии больший переворот, чем расщепление атома! Все зависит от маленьких, невидимых революций.

Моей мечтой, моей целью является полностью упразднить нити, используемые исключительно профессионалами. Я делаю еще один шаг вперед и верю, что однажды мой «мгновенный клей» найдет место в каждой аптечке первой помощи. Зияющую рану можно будет просто заклеить сразу на месте. Это средство приобретет жизненно важное значение при авариях и военных действиях!

Итак, нужно достичь следующего… Первичное заживление ран — практически дело самой природы. Проблемы начинаются лишь при вторичном лечении ран. В большинстве случаев края ран не ложатся точно на прежние места. Часто рана зияет, либо не хватает куска ткани, или ткань так сильно пострадала, что отмирает. В разорванную ткань моментально внедряются бактерии. Поэтому ране нужно помочь задним числом, то есть соединить края с помощью нитей, зажимов либо же с помощью клея. Идеальным случаем было бы свести любую рану к первичному лечению.

Само собой разумеется, мой клей для тканей не в состоянии полностью заменить ловкие руки хирурга. Но раненому солдату на фронте или истекающему кровью ребенку во время автомобильной аварии уже санитар мог бы оказать первую помощь благодаря этому средству.

При условии, что препарат будет схватывать с мгновенным эффектом, все требует еще тщательной доработки.

1. Средство должно быть антисептическим, в том числе «прогонять» бактерии уже на первом этапе проникновения в рану.

2. Благодаря своему свойству полимера клей должен соединять края раны моментально. Однако ни в коем случае нельзя все закрывать герметически: недостаток кислорода способствует распространению инфекции.

3. Иммунная система не должна отторгать препарат.

4. «Суп» должен быть просто дьяволом, который вселяется в человеческое тело, а спустя время снова вырывается наружу. Две-три недели кажутся мне реальным сроком.

5. Препарат должен быть прост в применении. Практически демон из тюбика.

Если мы сможем этого достигнуть, мы сослужим славную службу человечеству.

Что касается признания и исполнения желаний, меня всегда преследовали неудачи. Но должно же человеку когда-нибудь повезти?

17 марта 1980 года

Все идет отлично, даже чересчур. Осталось провести пару исследований по свертыванию крови, потом можно начинать опыты с животными. Розалия считает, что я слишком много работаю и должен хотя бы в выходные устраивать себе отдых. Милая душа просто не может представить, что работа, которой одержим человек, не имеет ничего общего с расхожим понятием «работа».

Теперь час ночи, и я все еще сижу в моем уютном бюро, убранном Розалией. Остальные давно ушли. Единственный горящий в здании свет — это лампы в античном стиле на моем письменном столе. Я позволил себе пару бокалов красного вина и медленно начинаю философствовать. Мои мысли перенеслись от Роберта и Лидии к счастливым воскресным дням, когда они были беззаботными детьми. Я по-прежнему самозабвенно люблю их всем сердцем, хотя они оказывают нам честь и наносят визиты только на Рождество, делая скучающие мины при скучной игре. Дурацкая, унизительная ситуация. Мы стали совершенно чужими, и нам нечего сказать друг другу, кроме пары ничего не значащих фраз. Даже мой стремительный подъем, похоже, не особенно-то интересует их. Ложь, ничтожность и холод составляют отношения между моими детьми и мной. И это ход мира? Должны ли все люди разделить эту участь, — родителей, которые когда-то желали детей и теперь должны с горечью признать, что породили на свет чужаков?

Единственные радости, которые мне остались, — это работа и Розалия. Или Розалия тоже относится к разряду неизбежных ошибок? Не является ли она гораздо больше любимой привычкой, от которой я не в состоянии отказаться, потому что иначе нужно со стыдом признать, что она ничто другое как привычка и годами поднимали слишком много шуму по этому поводу? Не знаю…

У меня никогда не было страстных отношений с женщинами. Ни я их не понимал, ни они меня особенно не восхищали. Даже когда я был молод. На первой женщине, с которой у меня завязались дружеские отношения, я женился. Та часть жизни, которая описывается поэтами, ради которой вообще стоит жить, осталась для меня недоступной. Итак, что я сделал из своей жизни?

Я должен покончить с этими размышлениями, полными пессимизма. Они ни к чему не приведут. Уже поздно. Завтра утром привезут животных, и я должен присутствовать, когда они прибудут. Я запрашивал разрешение на опыты на шимпанзе, но, как и ожидалось, мне отказали. Приматы могут использоваться только на последней стадии проекта, таково было несостоятельное обоснование. Невежды! Они все еще не хотят признать, что здесь происходит нечто революционное, открывающее новые пути.

Но я должен сохранять спокойствие и радоваться, что мне не придется проводить опыты на мышах, которые были бы чистой тратой времени, потому что грызуны не годятся для моих целей, у них слишком тонкая кожа.

18 марта 1980 года

Животные прибыли! Непрекращающееся мяуканье наполнило здание. Лаборантки были вне себя: с этими подвижными созданиями масса хлопот, в том числе уборки. Мы вместе покормили и приласкали их. Им будет у нас хорошо, это я гарантирую.

27 марта 1980 года

Первый опыт прошел неудачно. Без наркоза мы сделали на головах пяти животных маленькие надрезы и обработали края ран «супом». Но вместо того чтобы склеить, смесь полностью выжгла мясо и как кислота вгрызлась в мозг, разъев черепа. Зверей пришлось моментально усыпить.

Удар. Я и не ожидал ничего другого вначале, но, с другой стороны, не рассчитывал на такую пугающую агрессивность материала. Мы где-то основательно промахнулись. Нужно работать интенсивнее. Рим пока отменяется.

2 апреля 1980 года. 1.20

Я страшно напился и сам удивлен тем, что вообще в состоянии сформулировать эти предложения. Снаряд, разорвавшийся в стволе орудия на последней неделе, тяжело поразил меня самого, когда я первоначально хотел признаться себе в этом. Очень странно. Мы использовали в опыте смесь, на успех которой были все основания рассчитывать. Такого ужасного результата никто не ждал. Даже Грей, который ко всему относится очень скептически, был огорошен при виде непредвиденной реакции.

Как и следовало того ожидать, в высшей степени пунктуальный доктор Габриэль отправил послание своему швейцарскому другу, прежде чем я сумел оформить и отправить свой отчет в Швейцарию. Затем последовал звонок Гайбеля, который сугубо лично навел справки о фиаско. Эти панические манипуляции просто скандальны и могут только навредить, сбить настрой команды.

После вскрытия животных мы предположили, что неудачей эксперимента обязаны слишком большой концентрации малеиновой кислоты. Кожа головы, черепные кости и мозги подопытных животных выглядели как растопленный в жаре искусственный материал. Понижение концентрации — лозунг на следующий месяц.

Теперь я должен работать вдвое больше. Розалии придется привыкнуть лицезреть меня только в выходные.

11 апреля 1980 года

Ирония судьбы: хотя я уже похоронил здесь тридцать животных, сегодня утром сам прибежал еще один красавчик. Когда я парковал машину напротив лаборатории, я увидел, как он бегал взад-вперед возле двери и энергично царапал ее. Отважный парень! Он казался беспризорным, хотя мускулистое тело выдавало первоклассные задатки. Лаборантки настаивали, что он бродяжка. Мы взяли этого сатаненка и объявили его своим талисманом. Он свободно бегает по зданию, все его балуют и подкармливают лакомыми кусочками. Меня же очень интересует, что он думает о своих собратьях в клетках.

25 апреля 1980 года

Новый опыт, новый рывок. Трем животным побрили животы и аккуратно разрезали скальпелем. Потом края раны были помазаны «супом» и раны соединены скрепками. Спустя пять часов мы должны были констатировать, к нашему разочарованию, что эффект склеивания так и не был достигнут. По-моему, причина провала в понижении кислотных компонентов. Совершенно очевидно, эта субстанция оказывает тайное влияние на смесь, причем я должен признать, что и другие субстанции не очень сочетаются друг с другом. Чтобы достичь прорыва, необходимо большее число опытов и, следовательно, больше животных, чем мы рассчитывали вначале. Разумеется, это займет больше времени. Случай, возможно, потому настолько сложный, что для решения этой проблемы необходимо заниматься совместимостью препарата с иммунной системой и отторжением его со временем, а это явно не будет медовым лакомством.

Скоро я закончу мой отчет и отправлю в Швейцарию. Весьма неприятно снова ожидать плохих новостей, но чему быть, того не миновать. Я почти уверен, что «Фармарокс» уже проинформирован доктором Габриэлем. Впрочем, этот милый господин вообще не прилагает усилий, чтобы скрывать свою подлинную роль. Ко всему прочему этот жуткий тип Кнорр из института заявил о своем визите. Он хочет убедиться в моей неудаче.

Пока я все это пишу, я так переживаю, что готов плакать. Боже, дай мне силы решить эту дилемму. Бродяжка, которого я недавно подобрал на улице, сидит на письменном столе и не сводит с меня сосредоточенного взгляда. Пожалуй, помимо Цибольда, он единственный, кто разделяет мои заботы. Остальные относятся к проекту абсолютно равнодушно. Они сотрудники службы разведки и могут в любое время устроиться в другой фирме или институте. Вероятно, принимают меня за идиота, потому что я поглощен такой детской идеей. Возможно, они вовсе не так уж и не правы.

7 мая 1980 года

Весна триумфально вступила в сады и пробудила их к жизни головокружительным буйством красоты. При виде бьющих в глаза лучей солнца и разнообразия ароматов вокруг хочется ликовать, радоваться. Но все же я самый несчастный человек на земле. Сегодня мы провели новый опыт на десяти животных. Результат был самым худшим провалом, который мы переживали до сих пор. На разных частях тела подопытных были сделаны длинные разрезы, так что образовались большие зияющие раны. После этого мы помазали места разрезов «супом», плотно сжали хирургическими зажимами. Это было ужасно! Края ран действительно склеились, но потом смесь за считанные секунды вгрызлась в ткани и превратила их в кашеобразные лохмотья. Раны увеличились, а потом первоначальные разрезы вообще стали неразличимыми среди бьющей крови и гнойной субстанции. Когда реакция закончилась, все десять животных умерли.

Я не в состоянии делать выводы. Это просто противоречит логике. Хотя мы уже частично управляем проблемой, препарат не сочетается с живыми клетками. Я так охвачен стыдом, яростью и сомнением в своих силах, что дрожу всем телом. Охотнее всего я бы продолжил экспериментировать. Но у меня нет идеи. Не знаю, как мне это обосновать для команды.

23.25

С тех пор как другие покинули здание, я утешаюсь с помощью бутылки красного вина. При этом мысли без перебоя витают вокруг, нерешенной проблемы. Но размышления не приносят понимания, потому что я не могу обнаружить ошибку в моей концепции. Поэтому сразу начну новый опыт. Хотя я никому не должен давать отчет, мне придется держать этот эксперимент в тайне, потому что я, честно говоря, не вижу никакой уважительной причины для него. Боюсь, безымянный бродяжка должен в это поверить.

2.30

Чудо свершилось! С первого раза — удача!

Я, конечно, несколько преувеличиваю, но эксперимент можно назвать удавшимся на первом этапе.

Пока я проводил маленькую операцию, то вдруг спросил сам себя, что я потерял посреди ночи в операционной. Я мнил себя преступником, а все мои деяния показались бессмысленными и безумными. На успех вначале я не рассчитывал. Это было скорее упрямство ребенка, который отчаянно противостоит всемогущему отцу, хотя знает, что у него нет ни одного шанса. И потом…

После того как я побрил бродяжку, сделал ему местную анестезию и привязал разведенные в стороны лапы к операционному столу, я сделал на животе надрез длиной примерно пятнадцать сантиметров. Он жалостно завизжал и пытался кусаться. Прежде чем из раны по-настоящему показалась кровь, я обработал ее смесью. Потом прижал края раны большим и указательным пальцами, и не успел я оглянуться, как произошло чудо: края раны склеились моментально. Я был так удивлен, что принял увиденное за мираж, вызванный красным вином, которое немного замутнило мой разум. Но тотчас же молниеносно протрезвел. Тысячи вопросов пронеслись в моей голове, но все они потеряли значение перед лицом этого так долго желанного триумфа. Почему подействовало то же самое средство, которое еще шестнадцать часов назад не оказывало действия? Неужели дело в дозировке? Мои сотрудники работали халатно? Я сел на стул, закурил и стал рассматривать пациента, который, казалось, и сам был немало удивлен своим шокирующим излечением. Прошло полтора часа; я успел убрать операционную и судорожно старался спуститься с облака моего счастья. Потом еще раз исследовал рану. Края раны между тем немного отошли друг от друга, что было не так существенно, — ведь мы находились лишь в самом начале развития. На всякий случай я сшил разрез и посадил пациента обратно в клетку. Он озадаченно смотрел на меня, словно хотел знать, что это все должно означать. Я тихонько рассмеялся и хотел покинуть помещение, когда мне вдруг пришло в голову, что у пациента даже нет имени. После небольшого размышления я пришел к классическому методу дачи имени и окрестил моего помощника и друга Клаудандусом.

10 мая 1980 года

Они приняли это с небрежным равнодушием. Не потому, что я использовал Клаудандуса для теста, а потому, что я сделал это за их спиной. Словно я какой-то мелкий лаборант-химик, который должен спрашивать разрешения, чтобы взять помыть пробирки. Меня больше не воспринимают серьезно! Это основной вопрос. Причина должна быть в моем лице, во всем моем существе, моем поведении, которое дает людям повод сомневаться в моем авторитете. Но это должно быть мне безразлично, потому что единственное, что стоит всех усилий, — «суп».

Клаудандус оправился от операции и в основном спит. Остается только подождать, растворится ли со временем защитная система клея. Я опрыскал весь живот отвратительной на вкус субстанцией, чтобы животное не лизало рану или не прокусило нити. Через пару недель мы повторим опыт на многих животных, при этом действовать станем точно как я той волшебной ночью.

Триумф редко приходит один: визит простофили Кнорра, которого я опасался, прошел гладко, и он не получил разрешения, которого так желал. В конце концов мы предъявили Клаудандуса.

1 июня 1980 года

Я недалек от того, чтобы потерять рассудок. Перемена, которую я со своей заносчивостью уже считал свершившейся, объективно еще не произошла. Опыты на всех пяти животных закончились провалом. «Суп» не только не оказал заживляющего действия, но еще и по неизвестным причинам уничтожил свойство крови сворачиваться, так что бедные животные безжалостно истекли кровью.

У меня самые худшие подозрения. Мы ждем, пока не затянется рана на животе у Клаудандуса. Потом придется его снова «разобрать на части».