Кошки

Но это рассказ не о Силаче, которому больше всего подошло бы имя Вельможа.

Чарлз, рассчитывая, что мы об этом не узнаем, пытался загнать Руфуса в угол и угрожать ему. Но Чарлзу никогда не приходилось драться с конкурентами, а рыжий кот занимался этим всю жизнь. Руфус от болезни был таким неустойчивым, что ничего не стоило одним целенаправленным ударом лапы повалить его на пол. Но он удобно уселся и защищал себя привычно — враждебными, настороженными взглядами, терпением, упорством. Было ясно, что станет с Чарлзом, если он окажется в пределах нанесения удара. А Силач (он же Вельможа) пока что не хотел опускаться до выяснения отношений.

Все первые недели, набираясь сил, Руфус ни разу не вышел из дома, выползал только на балкон, на коробку с торфом, где делал свое дело, даже и тогда не спуская с нас взгляда. Если ему казалось, что дверь может закрыться и он останется на улице, кот с тихим паническим воплем ковылял назад, в дом. Он и теперь еще не хотел рисковать, ибо очень боялся потерять это убежище, которое обрел после долгого бездомного существования, претерпев сильные муки жажды. Он боялся даже лапу выставить наружу.

Зима медленно шла к концу. Руфус лежал на своей подушке и мурлыкал каждый раз, когда ему хотелось выразить благодарность, наблюдал за нами и за двумя другими котами, а те следили за ним. Потом Руфус предпринял новый шаг. Мы уже знали, что он ничего не делает без основательной причины, что вначале этот кот тщательно обдумывает каждый свой шаг, а потом поступает, как задумал. Хозяином в доме был черно-белый Силач. Он родился в этом доме и был старшим из шести котят. Он растил младших братьев и сестер, помогая матери: неплохая была кошка, только замученная. Никогда не вставало вопроса, кто главный котенок из этого выводка. А теперь вдруг Руфус решил занять его место. Он не мог претендовать на роль самого сильного, ибо был слабым, но надумал спекулировать своим положением больного кота, которому требуется много заботы и внимания. Каждый вечер наш Генерал, Вельможа, Епископ, Силач приходил ко мне на диван — полежать немного рядом с хозяйкой, закрепив законные права, прежде чем удалиться на свое любимое место — залезть на высокую корзинку. Место рядом со мной было лучшим, потому что таковым его считал Силач: Чарлзу, например, не дозволялось его занимать. И вот Руфус, так же осмотрительно, как когда-то, подошел к кухонной двери и оглянулся, чтобы выяснить, разрешается ли ему входить во внутренние помещения дома. Я вспомнила, как еще совсем недавно он стоял в дверях гостиной, чтобы выяснить, разрешается ли ему войти, примут ли его в семью. Вот и теперь Руфус осторожно слез на пол со своей подушки, подошел к тому месту, где я сидела, поставил на край дивана сначала передние лапы, потом с трудом подтянул задние и уселся рядом со мной. Он посмотрел на Силача. Потом — на членов семьи. Наконец бросил небрежный взгляд на Чарлза. Я не прогнала его — просто не могла. Силач только взглянул на рыжего кота и медленно (и как великолепно!) зевнул. Я чувствовала, что только он может вернуть Руфуса обратно на кожаную подушку. Но он ничего не сделал, только наблюдал. Ждал от меня какого-то поступка? Руфус улегся, двигаясь осторожно из-за боли в суставах. И замурлыкал. У всех, кто живет вместе с животными, бывают минуты острого желания понять их язык. И такая минута наступила. Что случилось с Руфусом, каким образом он научился планировать и рассчитывать свои действия, как он стал таким мыслящим котом? Ну ладно. Допустим, он умен от рождения, но такими же были и Силач, и Чарлз. (А ведь бывают коты очень глупые.) Ладно, он родился таким, это было дано ему от природы. Но я никогда не знала кота, который был бы настолько способен логически мыслить, планировать свой следующий шаг, как Руфус.

Лежа рядом со мной, достигнув лучшего места в гостиной всего через несколько недель после бездомной жизни, он мурлыкал. «Ш-ш-ш, Руфус. Мы не слышим собственных мыслей». Но мы не владели его языком, мы не могли объяснить коту, что не прогоним его, даже если он перестанет мурлыкать в знак благодарности.

Когда мы заставляли Руфуса глотать какие-то пилюли, он ворчал в знак протеста, но не сильно: вероятно, считал их ценой за обретение убежища. Иногда, когда мы протирали коту ухо тампоном и ему было больно, он ругался, но не в наш адрес: это было ругательство вообще, у этого существа было достаточно поводов ругаться. Потом лизал нам руки, давая понять, что ругань относится не к нам, и снова принимался мурлыкать. Мы гладили Руфуса, и он издавал в знак признательности свое урчание, заржавевшее от долгого неупотребления.

Тем временем Силач (Вельможа) следил за рыжим котом и думал свою думу. Его характер во многом повлиял на судьбу Руфуса. Вельможа слишком горд, чтобы состязаться с кем-то. Если он ведет интимный разговор со мной в верхней комнате дома и в этот момент входит Чарлз, Вельможа просто спрыгивает с кровати или с кресла и уходит вниз по лестнице. Мало того что он просто не переносит конкуренции, считая ее недостойной его, этот кот терпеть не может, если не он оказывается в центре мыслей человека. Когда я держу его на руках и поглаживаю, я должна думать только о нем. Ни в коем случае, считает Силач, нельзя гладить его и в то же время читать книгу. Как только я начинаю думать о чем-то другом, Силач это мигом чувствует, спрыгивает на пол и убегает. Но он не умеет никого обижать. Если Чарлз ведет себя плохо, раздражает его, Силач может его шлепнуть, но тут же лизнет, как бы извиняясь, а как же — положение обязывает.

Ясно, что кот, обладающий таким характером, не унизится до драки с другим котом за первое место.

Однажды я стояла посреди комнаты и говорила что-то Силачу, который свернулся на корзине, а Руфус спустился с дивана, подошел и застыл возле моих ног, глядя на конкурента, как бы говоря ему: хозяйка предпочитает меня. Он сделал это медленно и непринужденно, ничуть не волнуясь и не спеша, не импульсивно: всех этих качеств было более чем достаточно у Чарлза. Руфус спланировал каждое свое движение, был спокоен и вдумчив. Он решился сделать последнюю заявку на место главного кота, моего фаворита, оттеснив Силача на второй план. Но я не собиралась с этим мириться. Я указала Руфусу на диван, он поднял глаза и взглядом сказал мне, как если бы был человеком: ну и ладно, попытка не пытка. И вернулся на диван.

Силач заметил, что я решительно настроена в его пользу, и отреагировал только тем, что спрыгнул со своего места, подошел, потерся о мои ноги, а потом вернулся обратно.

Руфус сделал заявку на первое место и проиграл.

Глава двенадцатая

Месяцами Руфус не делал ни шага с лестницы, а тут я вдруг увидела, что он неуклюже пытается запрыгнуть на крышу, постоянно оглядываясь, все еще боясь, что я могу не впустить его назад. Потом в поле его зрения попал куст сирени, и кот стал обдумывать, как бы спуститься по нему на землю. Значит, пришла весна. Куст сирени покрылся свежей зеленью, и цветы, все еще в бутонах, висели беловато-зелеными гроздьями. Руфус решил, что сирень не годится, и с трудом спрыгнул назад, на балкон. Я подхватила его на руки, отнесла вниз и показала ему дверцу для котов. Он испугался, решив, что это ловушка. Я осторожно пропихнула его через дверцу, а он сопротивлялся, ругаясь. Я вышла вслед за ним, взяла его на руки и протолкнула назад, в дом. Кот тут же вскарабкался вверх по лестнице, предполагая, что я хочу вообще выбросить его на улицу. Эти процедуры пришлось повторять несколько дней, и Руфусу они очень не нравились. В перерывах между экспериментами я вовсю гладила и нахваливала кота, чтобы он знал, что я вовсе не намерена избавляться от него.

Руфус обдумал ситуацию. Я увидела, как он встал со своего места на диване и медленно спустился по лестнице. Он подошел к кошачьей дверце. Там постоял, нерешительно подрагивая хвостом, обследуя дверцу. Бедняга боялся: страх гнал его назад, наверх. Он заставил себя остановиться, вернулся… он проделывал это несколько раз, потом подошел к самой откидной доске, попытался заставить себя проскочить через нее, но инстинкты взыграли и отогнали его прочь. Это повторялось не один раз. И наконец Руфус все-таки заставил себя это сделать. Как человек, решившийся на риск, он лихо просунул сначала голову, потом тело и оказался в саду, где бушевали весенние запахи и звуки: ликование птиц, переживших еще одну суровую зиму, и крики детей, осматривающих игровые площадки. Старый бродяга постоял там, принюхиваясь к воздуху, который, казалось, вливал в него новые жизненные силы, подняв одну лапу, повернув голову, чтобы уловить источники запаха (которые кто-то из семьи назвал запахограммами): они наверняка напомнили ему о прежних друзьях, кошках и людях, пробудили память. Сейчас нетрудно было увидеть, каким Руфус был в прошлом, — молодым котом, красавцем, полным жизненных сил. Он прошел своей небрежной походкой, чуть прихрамывая, до конца сада. Под старыми фруктовыми деревьями посмотрел налево, потом направо. Воспоминания звали его и туда, и сюда. Он нырнул под забор и вылез справа, направившись к дому старухи — как решили мы. Там постоял около часа, а потом я увидела, как Руфус протискивается под забором назад, в наш сад. Он вернулся по тропинке и встал у кухонной двери, возле кошачьей дверцы, посмотрел наверх, на меня: мол, открой, пожалуйста, мне хватит на сегодня. Я уступила и открыла дверь. Но на следующий день Руфус вновь заставил себя выйти через кошачью дверцу, вернулся через нее, и с тех пор отпала необходимость в коробке с торфом, даже когда шел дождь или снег или в саду было шумно и ветрено. Конечно, если только наш кот не был болен или слишком ослаблен.

Чаще всего Руфус, покинув наш сад, отправлялся направо, но иногда ходил и в противоположную сторону; это путешествие было более долгим, и я следила за ним в бинокль, пока не потеряла из виду: он исчез в кустах. Возвращаясь из любого путешествия, Руфус всегда или сразу подходил, чтобы его погладили, или включал свой механизм мурлыканья… и теперь мы заметили, что его мурлыканье изменилось: это был уже не тот невероятно громкий, настойчивый, долгий шум, как в первое время после его появления в доме. Теперь Руфус мурлыкал вполне нормально — умеренно, как положено коту, который хочет убедить хозяев, что ценит их и свой дом, пусть даже он тут и не главный кот и никогда им не будет. Долгое время Руфус боялся, что мы вдруг передумаем и выгоним его или запрем от него дверь, теперь же он почувствовал себя более уверенно. Но на этом этапе он, прежде чем уйти в гости, непременно подходил к кому-нибудь из нас: помурлыкает, посидит у ног или потычется лбом о ноги, что означало просьбу потереть ему ушки, особенно больное, которое так полностью и не зажило.

Та весна и лето оказались светлой полосой в жизни Руфуса. Он был здоров, насколько это было возможно в его положении. Он был уверен в хозяевах, несмотря на то что однажды я неосторожно подняла за ручку лежавшую на крыльце старую швабру и увидела, как бедняга спрыгнул вниз на крышу, упал, перевернулся, в дикой панике одним махом слетел по дереву и оказался в противоположном конце сада. Кто-то в прошлом, видимо, бросал в кота палки, бил его. Я сбежала в сад, нашла Руфуса — испуганный, он спрятался в кустах. Я подхватила кота на руки, принесла домой, показала ему ручку швабры и объяснила, что она совершенно безвредна, извинялась, гладила его. Он понял, что ошибся.

Руфус заставил меня задуматься о разновидностях кошачьего ума. До тех пор я признавала, что у котов бывают разные темпераменты. Ум Руфуса направлен на выживание. У Чарлза, например, ум исследователя, у него вызывает любопытство все: ему интересны поступки людей, интересно, кто пришел в дом, но особенно его привлекают разные механизмы. Чарлза буквально завораживают магнитофон, граммофон, телевизор, радио. Можно часто наблюдать, как он удивляется, что человеческий голос, в отсутствие тела, выходит из коробки. Когда Чарлз был еще котенком, у него была привычка останавливать лапой вращающуюся пластинку… отпускать… снова останавливать… он смотрел на нас, вопросительно мяукал. Потом перестал. Он подходил к приемнику сзади и высматривал, нет ли там того, чей голос он слышит; заходил за телевизор, лапой переворачивал магнитофон, нюхал его, мяукал: «Что это?» Чарлз — кот разговорчивый. Он уговорит вас спуститься с лестницы и выйти из дома, уговорит вернуться в дом и подняться по лестнице, он комментирует все, что происходит. Когда этот кот входит из сада в дом, его слышно с верхнего этажа. Он кричит: «Вот и я наконец, любимчик Чарлз! Ах, как вам, наверное, меня не хватало! Вы только представьте себе, что со мной случилось, вы просто не поверите…» В комнату к вам он заходит и останавливается в дверях, чуть склонив головку набок, в ожидании восхищения. «Разве я не самый красивый кот в этом доме? Ну же, скажите!» — требует он, трепеща всем телом. Чарлзу очень подходит эпитет «обаятельный».