Костры на башнях

— Ну, чего тебе? Что опять стряслось? Почему не спишь? — набросился он на сестру, недовольный ее полуночным визитом.

— Что скажу тебе, брат! Только не ругайся, пожалуйста, — заторопилась, зашептала Чабахан, приближаясь к нему. — Ждала тебя долго. И вдруг уснула как убитая. Понервничала, ты не представляешь! И наверно, от этого…

— Могла бы подождать и до утра, — упрекнул Азамат, убежденный в том, что ничего важного сестра не сообщит. Он убрал ноги под одеяло, лег и вытянулся на кровати во весь свой длинный рост.

— Ты еще не знаешь, какие это новости, — промолвила она таинственно, приглушая голос. — Ты послушай, что мы сделали. Наших предупредили.

— Каких — наших? О чем ты?

— Слушай меня внимательно и не перебивай, чтобы я не говорила громко. — Она хотя и пыталась говорить тихо, чтобы не разбудить мать, но невольно повышала голос. — Возвращалась от бабушки Заира…

— Никак не можешь от нее отцепиться, — скривился Азамат. — После всего, что было, продолжаешь дружить. Нет в тебе самолюбия.

— А что было? — наивно сказала Чабахан. — Ну что ты, брат? Они давно любят друг друга. А с Махаром мы были просто друзья.

— Брось. Нашла друга… А Заира…

— Сейчас ты совсем другое скажешь о ней, — поспешила заверить она брата. — Поймешь наконец, какая она. Смелая и решительная. Ну так вот, — продолжала она взволнованно. — Спускается Заира по тропинке и видит: фашистская автоколонна поднимается по ущелью. И такая длиннющая, столько машин…

— Ну и что?

— А то, что она сразу сообразила, — вспыхнула Чабахан. — Нужно предупредить наших. Как? Зажечь костры на башнях. Конечно, одной ей было не справиться. Посуди сам. Мы не знаем, где располагаются наши, где их искать. Они, как горные орлы, на самых высоких скалах. Сегодня здесь, а завтра — уже в другом месте. — Какой-то ликующий, непонятный Азамату свет излучали ее глаза. — Пошли мы вместе. Представляешь, получилось, как в старину. Наверное, и тогда наши предки точно так возвещали об опасности, — продолжала она исповедоваться брату. — И горцы передавали так сигнал тревоги. Мы зажгли костры внизу и там, в верхних селах. По всему ущелью прошел наш сигнал тревоги.

— Наивная. Ну что с того? Вы решили только сейчас сообщить, что началась война? — усмехнулся Азамат, воспринимая поступок сестры с сочувствием. — Радио и газеты объявили еще двадцать второго июня прошлого года.

— Ты так ничего и не понял! Мы посчитали количество машин, какая у немцев техника. И все это сообщили нашим.

— По-твоему, они не смогли бы этого сделать сами? Только на ваши сведения и рассчитывали!

— Когда бы успели? — жарко доказывала Чабахан. — Бойцы наши вон где находятся, а колонна — только-только подымалась наверх. Наши вообще не знали, что немцы движутся с этой стороны.

— По-твоему, там, в горах, спят? Им на ваши сведения наплевать. А вас могли схватить немцы. И повесили бы на месте, чтобы не совали нос куда не следует.

— Трусливый осел, говорят горцы, с обрыва свалился, — заявила Чабахан насмешливо.

— А может быть, твоя Заира получила указания? — осенило вдруг Азамата.

— Никаких указаний она не получала. Мы сами решили…

— Ты-то откуда знаешь?

— Всегда ты так. Что бы я ни сделала — тебе не нравится.

— Не суй свой нос туда, куда не надо!

— Дай задание… Увидишь, на что я способна.

— Получишь сейчас у меня шлепка по одному месту. Чтоб сидела дома!

Чабахан шагнула в темноту за дверью и оттуда бросила:

— Ничего, посмотрим…

В комнате сделалось тихо, в окно падали матовые лучи луны.

Азамат только сейчас обратил внимание на то, что спал не раздеваясь, в рубашке и брюках. Он встал и направился на кухню. Погремел посудой, отыскивая в темноте, что оставила для него мать на ужин. Приподняв полотенце, которым были укрыты тарелки, он расхотел, однако, есть. Вернулся и лег, по-прежнему не раздеваясь.

Лежал с открытыми глазами.

Не спала и Мадина. Она слышала, когда встала с кровати дочь, затем отправилась в сторону веранды осторожно, на цыпочках, и долго не возвращалась. Потом, когда Чабахан вернулась и легла в свою постель, донесся шум из кухни — встал сын, проголодался, видать, лег спать не ужиная, и Мадина пожалела, что круто обошлась с сыном, а он, пожалуй, и не виноват.

Все в доме потеряли покой с появлением деверя — свалился им на голову хуже фашистской чумы. Мадина никак не могла освободиться от тревожной мысли. Сердце замирало от страха: что же будет? Как и чем можно помешать Амирхану? К кому обратиться, пожаловаться? Кто поможет?

Однако под лежачий камень вода не течет. Она решительно встала, направилась во двор, убежденная в том, что все спят. У ступенек крыльца нашла старые поношенные башмаки — обулась. Открыла ворота, а затем пошла в сарай к привязанному в глубине бычку.

— Что ты собралась делать?

Мадина вздрогнула. Следом за ней шла Чабахан.

— Отвяжу и пусть идет на все четыре стороны.

— Зачем? Ты хочешь, чтобы он достался…

— Утром увидят соседи. Что скажут? Откуда у нас бычок?

— Ну и что? Пусть видят. Кого ты боишься? Немцев?

— Неужто и ты…

— Не надо, мама. Ты ничего не бойся.

— Прекрати! Брат и тебя погубит.

— А как ты хотела? Сидеть сложа руки? Нет! Не буду! Хватит.

— Глупая. Вы что же, с ума посходили? Или я… Да-да, наверно, я сошла с ума…

— Ну что ты? Что ты, на самом деле. Все будет хорошо, вот увидишь. Не надо. Как будто хоронишь нас.

— О, всевышний! Если ты есть, возьми мою душу. Не мучь, нет больше сил.

Конрад Эбнер склонился над папкой, перевернул страницу, другую, задумался. Дел немало: уже в первые дня пребывания на посту уполномоченного Терека он столкнулся с разного рода проблемами — в управлении городом и окружающими селами, в налаживании трудовой жизни местного населения, которое под разным предлогом увиливало от работы. Не очень покладистыми показались туземцы Конраду, не заметил в них простодушной доверчивости; он чувствовал, как тает его терпение, и наивным казался самому себе, когда пытался разговаривать с горцами с подчеркнутой корректностью. Все чаще возникало желание припугнуть, заставить аборигенов трудиться с четкой немецкой исполнительностью. Для дипломатических увещеваний времени не хватало: нужно было решать продовольственные вопросы — кормить армию. Но как он выяснил позже, горцы заранее угнали скот в горы.

До поздней ночи задерживался Конрад в комендатуре, да и перебравшись в свои апартаменты, он долго не ложился спать, ходил по комнате, раздумывал. В такие минуты вспоминалась армейская жизнь, и он жалел, что согласился стать уполномоченным. Командовать полком было проще, хотя и менее безопасно.

Он углубился в текст.

«Первой задачей гражданского управления в оккупированных восточных областях является проведение интересов империи. Этим высшим принципом нужно руководствоваться во всех мероприятиях и соображениях. Правда, в далеком будущем оккупированные области должны быть в состоянии в той или иной, еще не поддающейся определению форме стать частями великогерманского жизненного пространства и должны управляться в соответствии с этим руководящим принципом…»