Костры на башнях

— В горах самое первостепенное — занять надежную позицию, — беседовал с бойцами одним из вечеров политрук Константин Степанович Карпов, довольный тем, что егерям не удалось пройти наверх. — Один, говорю, пулеметный расчет, занявший удобную позицию, может нанести противнику колоссальные потери. Отец нашего комбата Алексей Викторович Соколов нередко приводил слова Серго Орджоникидзе: мол, десяток бойцов, хорошо знающих горы, может преградить путь целому полку. Во как! Горы есть горы! Если знаешь их, то они тебе помогут. Но могут и наказать, если понадеешься на авось. Так что на горы надейся, а сам не плошай.

За ночь успевали и выспаться, и смену в карауле отстоять, и наговориться вдоволь. В часы затишья поведывали бойцы друг другу все самое сокровенное, как перед смертью.

— Ты-то что не рассказываешь, как здесь оказался? — спрашивали цыганского вида бойца по фамилии Николаев.

— Или не знаете? — заговорил цыган, и уже с первых его слов вспыхивали, как огоньки горящих самокруток, то тут, то там добрые смешки. — И фамилию взял у батьки, — говорил он чуть простуженным голосом, — Николаев. Стало быть, так: Никола Николаев. Самая настоящая российская фамилия. Работал до войны кузнецом в колхозе имени Ленина в станице. Как оказался здесь? Больно горы красивые, заворожили…

— Ну-ну, не тяни, — заинтересовались сослуживцы.

— Семьей со временем обзавелся, — продолжал Никола. — И жинка у меня славная, и детки… Проезжал наш табор мимо станицы как-то. Остановился неподалеку. Стоим день-другой. Старшие ходят по станице, отправляются и подальше. А у нас, подростков, задание — промышлять. Да, да, цыганить. Захожу в один двор. Мужик дом ремонтирует. Что-то на крыше делает. Чего тебе, малец? — спрашивает. Что мне нужно? Поесть что-нибудь. Барахло какое-нибудь. А лучше всего, конечно, деньги. Мужик на крыше вскрикнул: ты верно заметил! Всю свою сознательную жизнь человек деньгам счет ведет. Как бы мы ни обзывали их, на полном серьезе толкует хозяин, а еще долго они послужат всем нам. Стало быть, и ты, мой юный друг, ничего против денег не имеешь? Собрался я уходить. После таких речей, думал, выгонит меня, как шелудивого пса. Но с места тронуться не могу. Заворожил меня мужик, потянуло к нему. Что ж, говорит он и стал спускаться с крыши вниз, буду вести с тобой счет деньгами. Тут я осмотрелся: если что — тикать. Хозяин сел на порожек и меня усадил рядом. Стал предлагать. Помоги, говорит, мне отремонтировать дом. Свой, мол, заработок будешь получать честь по чести. Нет, говорю ему, у меня времени нет торчать тут, я должен обежать еще несколько дворов. Мужик удивился: у тебя норма? А как же! — отвечаю. — Если не сделаю норму, огреют меня так, что ни сидеть, ни стоять не смогу. Хозяин покачал головой и спрашивает: а сколько дворов ты успеваешь обежать? Откуда я знаю! Ну, до какого часа отводится тебе на промысел? — спрашивает. Да хоть до трех, до пяти, лишь бы норму принес. Ладно, говорит, будешь помогать мне только до четырех, больше ни на минуту не задержу. Не-ет! — не соглашаюсь. Тут он подскакивает, хватает меня за плечи сильными ручищами. И говорит: неужто тебе не хочется собственными руками заработать деньги? Неужто лучше побирушничать? Попытался я вырваться из его медвежьих лапищ. Да куда там! И снова вправляет мне мозги: буду кормить, платить, а работу дам нетрудную. Подносить всякий материал. Не успеваю, говорит, то вниз спускаюсь, то взбираюсь наверх. Время бежит, а дело плохо продвигается. Видишь, один. А где твоя семья? — спрашиваю. Мне его вдруг стало жаль. Жена, говорит, уехала, мать ее в тяжелом состоянии. А дом протекает. Начнется страда, не до ремонта будет. Был бы сын такой, мол, как ты, а то ему всего-то три годочка, а девчонкам — одной пять, а другой два. Вошли мне в душу простые слова человека. Стал помогать. Старался от души. К работе мы привычны. И он уплатил, не поскупился. Слово сдержал.

Приезжаю к нему через год. Наш табор снова остановился неподалеку от станицы. Хозяина дома не оказалось. В кузнице, говорит жена его. Пошел к нему туда. Но он меня не узнал. Изменился я, подрос. Работник, спрашиваю, нужен? Рассмеялся: Николка, ты? Николкой называл меня. Обнял. И я рад его видеть. Будто родной мне человек. Когда я подрос, решил у него остаться. Родных у меня — только тетка. Жадная, вредная женщина. Сколько помню ее — курила и кричала на меня. Это она мне норму устанавливала. А кузнец стал мне вместо отца. Комнату в доме выделил. Женился я, его старшую дочь взял. Вот ведь как обернулось-то дело. Хорошо, что не сбежал в то утро. Говорят, судьба. Наверно. Старший сын мой в деда пошел. Голубоглазый. Только смуглый. В седьмой класс пошел. Две дочери. И второй, младший, сын. Посмотреть только не успел. Родился он ночью, а под утро меня на фронт отправили.

На рассвете получили тревожное сообщение: немцы вышли в квадрат «три пятьсот». А их альпинисты прорвались к вершинам Эльбруса. Другие же подразделения генерала Блица двинулись на помощь колонне, которая оказалась в западне в ущелье «Надежда».

Виктор был ошеломлен известием: как же такое могло случиться? Какие только ни предпринимались меры, и все, выходит, зазря — немцы перехитрили их, оказались изобретательнее, если сумели выйти к вершине. Однако как им это удалось? Ведь мы не дали фашистам пройти по ущелью «Надежда». Значит, они прошли в каком-то другом месте. В каком? В квадрате «одиннадцать»? Кровь ударила в голову: ведь чувствовал, что там слабое звено обороны, что там может случиться непредвиденное. Так оно и вышло.

Бои осложнились, когда вышли в тыл батальону Соколова немецкие горные стрелки и закрепились на высоте. Это позволило им контролировать дорогу, ведущую в тыл, затруднился подвоз в подразделение боеприпасов и продовольствия.

Бойцы удивлялись:

— Откуда здесь фашисты взялись?

— Неужто удалось им обойти нас?

— Видать, подошла подмога.

— Ползут и ползут, гады…

— Что будем делать, товарищ капитан? — Политрук Карпов ждал с надеждой в глазах, что скажет Соколов. Ведь он не только комбат, но и опытный альпинист, превосходно знающий здешние тропы.

— Нужно отбить у немцев высоту, — сказал Виктор убежденно. — Судя по всему, егеря поджидают основные силы, чтобы потом двинуться в сторону перевала. Вот что, — обратился он к Хачури и Карпову, — вы со своей ротой зайдете немцам с фланга. Двигайтесь по лощине, думаю, там будет наиболее безопасно, она не просматривается немцами. Займете удобную позицию за скалами. И ждите сигнала. Я же поведу другой отряд более коротким путем. Поднимемся вон по скале. — Соколов указал на отвесную скалу, на которую мог бы забраться лишь опытный скалолаз. — Остальные останутся здесь. Как только займем высоту — подтянетесь.

Стояла солнечная погода, но было прохладно, а легкий ветерок студил руки и лицо. Выбирать путь не приходилось, подниматься предстояло там, где было безопасней. Передвигались осторожно, чтобы не обнаружили немцы.

Виктор первым полез по почти вертикальной скале, заколачивая стальные крючья в гранитные трещины, затем цепляясь за крючья металлическими скобками. Взбирался он, как по вертикальной лестнице. Остальные бойцы подтягивались на веревках.

Осилив препятствие, устроили непродолжительный привал. Бойцы, вытирая с лица градины пота, подбадривали друг друга.

— Комбат и нас обучит альпинизму, — сказал Асхат Аргуданов.

Подхватил Махар:

— В горах живем, пора бы и нам научиться.

— Мне-то приходилось еще и не так бегать по горам… Как туру. — Асхат не удержался от подначки: — Это ты выбрал себе профессию, чтоб весь день сидеть в кибитке и крутить баранку. — Слово «кибитка» он насмешливо выделил.

— Асхат спутал автомашину с чабанской арбой, — не сдавался Махар. — Это у вас кибитка, у нас — кабина.

— Зять твой, — заметил Никола Николаев, — за словом в карман не полезет.

— Ничего, — бросил Аргуданов спокойно. — Будет время, прикручу я шоферишке гайки.

— Смотри, не сорви резьбу, — шутливо заметил цыган.

Отряд вышел к ослепительно сверкающим снегам. Бойцы залегли за ребристыми выступами скал, и вскоре завязалась перестрелка. Немцы не ожидали, что у них в тылу окажется противник, пытались сменить позиции, торопливо переносили пулеметы, минометы, боеприпасы… Но из лощины по ним открыла огонь рота Хачури.

Асхат с Махаром заняли позицию за самой отдаленной скалой, затаились, наблюдали за местностью. Свистели над головой пули, неподалеку взорвались мины — фашисты стреляли из 123-миллиметровых минометов.

Непривычно было лежать на снегу: на дворе еще август, сверху пригревает солнце, а вокруг ослепляющая глаза снежная белизна.

Зангиев достал из-за пазухи гранату, терпения больше не хватало, выглянул: куда лучше всего запустить ее?

— Не высовывайся! — одернул его Аргуданов. — Сколько раз говорить тебе одно и то же. Привык, понимаешь, за баранкой лихачить. Думаешь, и здесь пройдет?

— По-твоему, так и будем лежать на снегу?! — возмутился Махар.

— Не шуми, не отморозишь себе… Вот, что мы сейчас сделаем, — осенила Аргуданова мысль. — Я перебегу вон за тот выступ. А ты следи. Как только покажется фриц — стреляй. Понял?